Откуда только прыть взялась. Мирофа, женщина молодая и легкая на ногу, с тех пор как вышла за отца Ираклида, больше не бегала – попадье не к лицу. Но теперь она неслась резвее, чем в девичьих играх. Кричать перестала – перехватило горло, не осталось сил на крик. Мелькали мысли: говорят, от медведя не убежишь, он быстрее. Но и не бежать она не могла, несла ее неистовая сила нерассуждающего страха; она понимала, что, весьма возможно, доживает последние мгновения своей недолгой жизни, и одновременно каждый миг радовалась, что вот сейчас еще жива!

За шумом собственного бега Мирофа не слышала, что происходит позади, – гонится за ней медведь или нет, уже вот-вот схватит или давно сам умчался в другую сторону. Казалось, она бежит лишь несколько мгновений – и они стали для нее очень долгими.

Все кончилось в один миг. Поперек пути вдруг показался упавший ствол ели. Не сбавляя бега, Мирофа ланью скакнула через него, но зацепилась подолом рубахи за торчащий кверху крепкий сучок, сбилась с шага и упала. Прокатилась по хвое, не заметила, что ушиблась, только и успела подумать: ну, все. В руце твои, Господи Иисусе… Растянулась на земле лицом вниз и перестала дышать.

А потом услышала над собой человеческий голос. Он что-то говорил возле нее, неторопливо и уверенно, без испуга, но Мирофа как будто душевно оглохла: голос слышала, а слов не понимала. Пришла новая мысль: да это ж оборотень! Медведь перекинулся в мужика! Или леший медведем явился, чтобы ее напугать.

Вспомнились другие байки: мол, медведь если поймает в лесу бабу, может съесть, а может к себе в дом увести и там с ней жить как с женой. И предпочитает для этого попадью! У иных медвежьих жен, говорят, и дети родятся! Вот грех-то какой!

Так это он к ней обращается? Едва дыша, Мирофа осторожно приподнялась. Голос стал яснее.

– Разве так мы с тобой договаривались? – разобрала она. – На солоноворот, когда собирал вас Егорий-батюшка, всех зверей лесных, добычу делил, тебе что было завещано? Корова рыжая одна! А это что? Это разве корова? Шалишь, братишка, – это попадья миловская! Тронь ее – перед Егорием отвечать будешь. А он старик суровый – осерчает, назначит тебя самого в добычу кому из ловцов, и прощай, соседушко, – будет в твоей шкуре поп ходить, красоваться, похваляться, вот, завалили толстопятого, отомстили за жену мою!

Голос звучал мягко, увещевающе, немного насмешливо, немного ласково. Слушая его, Мирофа пришла в себя и даже осознала: здесь есть кто-то, кто за нее заступается! Осторожно она приподнялась и обернулась.

И увидела чудное. Спиной к ней, на том бревне, через которое на прыгнула, стоял человек в белой сорочке. Для лежащей на земле Мирофы он казался ростом с дерево, к тому же руки держал поднятыми. И разговаривал с кем-то, к кому был обращен лицом. Солнечный луч падал ему на голову, окружая сиянием. Ангел? Господь послал ангела ее спасти от зверя лютого? Даже померещились крылья из света за его поднятыми руками. Мирофа и умилилась, и еще больше испугалась.

– Давай, давай, соседушко, ступай своей дорогой, косматушка! – продолжал ангел уверенным и мягким голосом.

Голос этот показался Мирофе даже знакомым, но она не могла вспомнить откуда. К кому он обращался, есть ли медведь в той стороне, ей не было видно.

Но вот ангел опустил руки, повернулся и спрыгнул с лежащего ствола. Солнечный луч скользнул по его светловолосой голове, и как будто искры посыпались, но тут Мирофа увидела его лицо и ахнула.

Ильяшка! Ильяшка-пастух, Агнеин сын! Господи помилуй!

– Ну, жива ты, болезная? – Ильян подошел и протянул к ней руки. – Вставай. Ушел костоправ.

– Это ты… его прогнал? – пробормотала Мирофа, все еще глядя на него с земли.

– Не прогнал, а усовестил! – обстоятельно поправил Ильян. – Ну, вставай, ишь, разлеглась, что дома на перине! Мягко ли на мху лежать?

Смеясь, он взял ее за обе руки и легко поднял на ноги. Его приятное лицо с ласковой, слегка скривленной влево улыбкой показалось Мирофе очень красивым, родным и располагающим – будто в первый раз увидела. Держа за руки, Ильян подтянул ее к себе и сверху вниз глянул в ее изумленное лицо.

– Напугалась, бедняжка? Ничего, больше уж он не подойдет. Я ему про уговор напомнил, а уговор у нас крепкий. Что положено тебе – тем владей, а что лишнего – не тронь. Ну, сядь, отдышись.

Не выпуская ее рук, он усадил попадью на тот же ствол. Она все так же смотрела на него с изумлением. Ильяшка, от которого даже родная мать не ждала толку, за которым только и знали хорошего, что приятное лицо, спас ей жизнь! Не окажись он здесь, быть бы ей растерзанной! Да и как спас! Он умеет говорить с лесными зверями! Пастуху положено иметь уговор с лесным бесом – лешим, и какой-то уговор он упоминал. Мирофа не знала, как к этому отнестись – с уважением или с презрением, но понимала, насколько ему обязана.

В те несколько лет, что Мирофа прожила в Милове, она не обращала на Ильяна внимания – только знала понаслышке, от баб, что пастух-то у нас совсем блажной, лентяй, бесстыдник. А тут в нем вдруг явилась такая сила, что Мирофа от изумления совсем растерялась – как если бы сам тот медведь заговорил с ней человеческим голосом.

– Ну ладно, будет тебе, очнись! – Ильян засмеялся и обнял ее, прижал к груди.

Мирофа не шевелилась, не противилась – чувствовала себя на каком-то другом свете, где все не так. Страх отпустил, в душе поднималась радость и уносила прочь от привычного образа мыслей. Серо-зеленые глаза Ильяна смотрели на нее с пристальным и в то же время ласковым вызовом, по губам расплывалась улыбка, открывая красивые белые зубы, словно он и сам был рад, что вызволил эту женщину из беды. Мирофа вдруг забыла и себя, и мужа-попа: показалось, что она снова девка, даже пуще того – что кроме них двоих на всем белом свете и людей-то нет, но это не пугало, а давало чувство воли и покоя. Ильян прижимал ее руку к своей груди, она ощущала сквозь рубаху тепло его тела и быстрый стук сердца. Этот стук был словно тайна, открытая ей одной. Завороженная его взглядом, улыбкой, это отрадой, которую несла его близость, она словно заснула с открытыми глазами. И не подумала возражать, когда Ильян наклонился и поцеловал ее; напротив, глубоко вздохнула, отпуская душу на волю, и закрыла глаза.

***

В облике зайца Елеса передвигалась раз в шесть быстрее, чем в человеческом, и добралась до заимки, заметно выиграв у солнца. Ермолай сидел на завалинке и неспешно чистил рыбу – на заре с озера принес. Перекувырнувшись, Елеса встала и оправила одежу и косу. Подержалась за глаза, привыкая к человеческому зрению.

– Здорово, дочка! – кивнул Ермолай

– И тебе здорово, батюшка. – Елеса подошла к нему, поклонилась.

Села рядом, прислонилась головой к плечу, знакомо пахнущему лесом, дымом, смолой и немного медом.

– Чего прискакала? Опять, что ли, волки гнались? – хмыкнул Ермолай.

– А что, – Елеса подняла голову и с надеждой взглянула на него, – ты что-то о них проведал? Не появлялись они опять?

С Ильина дня миновало три недели, но не пришло никаких вестей о тех парнях под волчьими шкурами. Ни в том облике, ни в другом они не дали о себе знать.

– Нет. Я так чую, сбросили они шкуры и к себе домой убрались.

Елеса вздохнула. Хорошо, что удалось снять чары. Но те двое за нее даже не помолятся. А если бы узнали – подумают, что она на них те шкуры и надела.

Да и бог сними, с чужими бедами. Свои бы разгрести.

– Беда у нас, батюшка.

– Беда? – Ермолай нахмурился. – Ильяшка чего начудил? Или мать?

В пристальном взгляде Ермолая, устремленном на дочь, было доверие и даже нечто от чувства товарищества: молодая девка, она казалась ему куда более толковой и надежной, чем Агнея, не говоря уж о Ильяне. Ермолай по-своему уважал ее и, главное, знал, что со временем причин для уважения должно стать больше.

– Ильяшка бычка успенского упустил, – с досадой пожаловалась Елеса. – На днях потерял его. Искал, не нашел, а того тем временем волки съели, одни косточки оставили. А до братчины едва седмица.