– Старец мой щи варил из крапивы, сныти, хвоща, лопуха, лебеды. Заболонь варил березовую и сосновую. Купусты не видел я в лесу.

– Так вы одним лесным зельем питались?

– Рыбой еще. Коза есть, молоко, сыр делали.

– Ты ешь, – спохватилась Агнея. – Капуста – это вроде лопуха, только слаще. У меня еще блины есть. И кисель овсяный.

Распробовал пироги, Ермолай согласился пройти в избу и сесть к столу. Перед этим чинно перекрестился на икону – видно, старец строго следил, чтобы оборотень рос в благочестии, раз уж самую суть свою изменить не может. Агнея, девушка хозяйственная, увлеклась было рассказом о людской еде, но опомнилась:

– Ахти мнеченько, ты сказал... старец умер?

– Да. Вчера был девятый день.

– Отчего же? Тоже лихорадки унесли?

– Про лихорадок он ничего не говорил. Сказал, мол, призывает господь. А мне велел жить честно, бога не забывать, людям зла не чинить. Велел Ильяна слушаться. Я ему говорил, что ты мне сказал, да он видать забыл. Я его похоронил… под елью, где он сидеть любил, на озеро глядя. И теперь вот… скорбь в сердце моем день и ночь.

Ермолай смешался и опустил руку с недоеденным пирогом.

– И чего же ты хочешь? – тревожно спросила Агнея.

В ее воображении старец Еразм и ее собственный отец держали в узде этого парня-волка, говорящего, как пономарь в церкви, а теперь узда растаяла, и он остался на полной воле. Все равно что река без берегов. Она не могла понять, как к нему относиться. Повадки его были осторожными и немного скованными от непривычной обстановки, но речь, живая и бойкая, делала его похожим на простого парня. А взгляд… В его глазах светился ум, но это был ум звериный – он все слышит и примечает, но сам молчит. Агнею не отпускало ощущение незримой стены между ними – не от нехватки доброго чувства, а от разницы самой их природы. Это и пугало, и будоражило, и впервые за последние месяцы она ощутила свежее дуновение жизни. К ней пришло нечто новое, отвлекая от тоски по прошлому, и это тревожное, но живое веяние тянуло в будущее, оживляя все ее существо.

– Сам не знаю, – помолчав, печально ответил Ермолай. – Привык я с ним вдвоем. Одному тоскливо очень там. Утомлен я воздыханиями моими: каждую ночь омываю ложе мое, слезами моими омочаю постель мою. Иссохло от печали око мое. Отец мой, братья… Их не видел давно. Видать, их в живых нет.

– Отец и братья? – изумилась Агнея. – Откуда они у тебя?

– Как – откуда? – Видно, им судьба была удивлять друг друга. – Только у праотца Адама не было родителей, а у всякого другого есть, человек он или зверь. И меня не из сучка вырезали. Ибо отец мой и мать оставили меня…

– В-волки? – Агнея раскрыла глаза, сообразив, о ком он говорит.

– Мой отец раньше был человеком, его в зверя превратили чарами. Он себе в лесу подругу нашел, щенки у них народились. Один был я. Но все волки как волки, а я в первый же день в человека перекинулся. Они и отнесли меня к старцу. Он сам мне рассказал. Он еще долго ко мне приходил, лет десять. Мы вместе с ним по лесу бегали, он меня ловле учил.

– Кто? – Агнея было подумала, что «рассказывал» относится к старцу, но, вообразив его бегающим по лесу наперегонки с юным оборотнем, она чуть не подавилась неуместным смехом.

– Да отец мой.

– Волк? Это вы… волками бегали?

– Само собой. Он раньше был человеком. Но я не хотел, а все равно оборачивался, а он хотел и не мог. Жаль, твоего отца мы тогда не знали. Может, он и ему бы помог, как мне.

– Мой отец слышал в Плечееве, что давным-давно была одна свадьба, откуда жених волком убежал и не вернулся. Видать, он и был твой отец. И что же ты делать думаешь?

– Не знаю. – Ермолай понурился и отвел глаза. – Могу жить как жил… только тоска одному… ибо я одинок и угнетен, скорби сердца моего умножились. Можно, я… – Ермолай застенчиво взглянул на Агнею исподлобья, – к тебе приходить буду… иной раз?

– В полонь?

– Лучше в полонь. Это время самое тоскливое.

– Ахти мнеченько…

Агнея заколебалась. Ее пробирала дрожь от его близости, но это был не страх. Ермолай как будто дышал некой силой, рядом с которой человеку было неуютно, тревожно. Она – девка молодая, ей о чести надо радеть. За Ивашку Трофимова вон сватают. Прознают, что к ней оборотень таскается – прощай, свадьба. Как бы саму тогда из села не прогнали. Ступай, скажут, в лес к милому своему, с ним там живи…

Милому! Агнея усмехнулась про себя, как будто ей кто-то такое говорил, а не сама только что придумала. Но Ермолай-то уж всяко помилее Ивашки Трофимова – невольно подумалось ей, и сама Агнея удивилась, что сравнила их. Был бы Ермолай простым парнем, так всякая сказала бы, что собой недурен. Сама себе дивясь, Агнея взглянула на Ермолая по-новому, как на парня, а не чудо из леса. Но от таких мыслей пробирала дрожь. Ермолай был настолько… другим, что эта непохожесть мешала понять, хорош ли он собой. Звериные глаза, внимательные и притом немые, настороженное, диковатое выражение. Осторожные движения. Каждая черта в нем обличает чуждость. Его человеческий облик – обман. Внутри, под личиной парня – зверь. В нем есть разум, он владеет речью и даже умеет себя вести – для того, кто от рождения знавал только двух человек, и то мужчин. Двух!

– Ты красивая, – вдруг сказал Ермолай, и Агнея вздрогнула: он услышал ее мысли? – Ты исполнила сердце мое веселием. Как если лежишь в траве летом, вокруг березы, зеленые листья шумят, травой и земляникой пахнет. Птицы щебечут. Ты как голубица, которой крылья покрыты серебром, а перья чистым золотом.

– Ахти мнеченько! – Агнея смущенно засмеялась: никто еще не воздавал ей похвал в таких прекрасных словах, как этот волк из леса. – Почему ты так странно говоришь? Будто отца Памфила в церкви слушаю!

– Я не странно говорю. Так люди говорят. Меня старец так учил.

Старец учил своего выкормыша Писанию, и тот привык думать, что это и есть язык людей. Ну а где ему было услышать другой? Эта дикость повадок и язык церковного чтеца составляли смесь нелепую и трогательную, Агнее хотелось смеяться, но она лучше до крови прикусила бы язык, чем обидела Ермолая насмешкой. Да, он самое странное существо, какое она встречала, но искренности и прямоты у него было не отнять. Он не виноват, что его учил разговаривать инок-отшельник, что вместо сказок про курочку Рябу ему твердили псалмы, которые удерживали человеческую душу в волчьем теле. Он старается говорить с ней самым лучшим языком, который считает настоящим человеческим.

– Ты до того девок-то видел? – робко спросила Агнея.

Сообразила: да ведь она ему кажется существом еще более странным, чем он ей: женщин он до того видел только издали. В Писании о них немало сказано, но Агнея, статочно, первая, с которой он завязал беседу. Потому и боится ее больше, чем она его, смотрит, как на жар-птицу.

– Видел, много раз. – Ермолай ответил так, как если бы она спросила, видел ли он медведей. – Но только издали. Мне старец близко к ним подходит не велел. Не знаю почему. Они опасные? Я его спрашивал, он не говорит. Мои волчьи сестры были не опасные, мы с ними хорошо играли, было весело. Разве у людей не так? Ведь сказано: «И сотворил бог человека по образу своему… мужчину и женщину сотворил их»[160]. Коли бог сотворил, чего же в них дурного? С ними нельзя играть?

Ермолай вопросительно посмотрел на Агнею, надеясь, что она раскроет ему эту тайну.

Агнея разволновалась. Она догадалась, почему старец запрещал Ермолаю приближаться к девкам, но смутилась и растерялась, не решаясь браться за такое объяснение. Волки из одного выводка играют по-братски, а пару ищут среди чужих. У людей же «игры» взрослых парней и девок ведут к тому, что называется блудом и грехом. Как она, скромная честная девка, станет говорить о таких делах с парнем, привыкшим к волчьим обычаям?

– Он… думал… боялся, что ты… напугаешь их, – выдавила она, отведя глаза.

– Тебя же я не напугал. Я чую: ты меня боишься, но не слишком. Если начинаешь думать, то боишься, а если не думаешь – то нет.