– Зайди, – велела Агнея.

Парень помотал головой – чисто собачьим движением.

– Мне дядька Ильян… – хрипло сказал он.

– Его нет. Он умер. Уже недели две. Схоронили.

В его глазах что-то изменилось. Это было не горе, но понимание: Ильяна и правда больше не будет.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Агнея одной рукой держала лучину, другой придерживала кожух возле горла.

– А ты кто? – несмело спросил он. – Соломонида?

– Нет. – Агнея почти засмеялась: как он мог принять ее за мать? – Матушка тоже умерла, еще раньше его. Я дочка их. Агнея. А ты ступай к своему старцу и не ходи сюда больше. Придется вам другого наставника искать.

Ермолай еще какое-то время смотрел на нее, потом подался назад и не прощаясь исчез во тьме.

Лучина погасла, и Агнея торопливо затворила дверь. Заперла на засов, заперла и вторую дверь, в саму избу, улеглась, накрылась и одеялом, и кожухом, но долго еще лежала, сжавшись в комок, и не могла заснуть. Перед глазами у нее стояло молодое человеческое лицо со звериными глазами, в которых отражается и разум, и чувство, и даже душа, но только говорящая на каком-то ином языке. Агнея и думала, что он ушел, и чувствовала его присутствие, словно он стоял возле самой лавки. И впрямь – оборотень. Его было как-то больше, чем обычных людей, он мог быть там, где его и нет. В нем от рождения две души: с одной ушел, другую здесь оставил. Понаблюдать. И всю ночь эта вторая его душа, незримая сама, не сводила глаз с Агнеи.

***

После сороковин по родителям тетка Келерина, крестная, сообщила Агнее важную новость.

– Говорила я вчера с Минаидой, – сказала она, пока они вдвоем прибирали в избе. – Уломал ее Трофим. После Великого поста будут свататься. Трофим-то давно хотел, да Минаида, знаешь… Все ревновала к твоей матери, родниться не захотела бы.

Агнея молча кивнула. Крестная и раньше ей намекала, что Трофим не прочь посватать Агнею за младшего своего, Ивашку, но тому противилась его старая мать. Минаида тоже издавна знахарничала, но ее затмила вошедшая в силу с возрастом Соломонида. От больных и рожениц присылали за Соломонидой, а Минаиде остались покойники – обмывать, одевать, причитать. Она славилась как плачея, но такую умелицу всякий хочет видеть у себя дома пореже, и при встрече с ней люди тайком сплевывали и стучали костяшками пальцев друг об друга, отгоняя лихо.

И Минаида, упорная, как сама смерть, дождалась своего часа – однажды ее позвали обмывать и обряжать соперницу. Минаида учила Агнею причитать по матери, сама выкликала, мол, на кого ж ты оставила дочку, ясную звездочку, перечисляла несчастья, которые теперь подстерегают сироту… Плачея она была искусная: ее пронзительный голос взламывал душу, выпуская наружу реки слез. Не только сирота, но и мужики с бабами на похоронах рыдали навзрыд, смывая горе. Сегодня, на сороковины, Минаида пришла снова: одетая в одежду Соломониды, она явилась как бы с кладбища, вдвоем с дедом Еникеем, обмывавшим Ильяна. Агнея и семья крестных падали им в ноги, прощались, а потом пара «родителей» удалилась, унося по котомочке, в которых был уложен припас на дальнюю дорогу: хлеб, полотенце, ложка, огниво…

Будь Соломонида жива, Минаида не позволила бы внуку и думать о женитьбе на Агнее. Но теперь, когда Агнея осталась одна на всем хозяйстве, она стала завидной невестой. Ей самой больше нравился Демешка – рослый, темноволосый парень, сын соседа. Она ему тоже нравилась, но он еще раньше ей как-то сказал: посватался бы охотно, но мать говорит, и думать не моги, Агнейка после Соломониды будет бабить[157], а ты ее дома не увидишь ни днем при солнце, ни ночью при месяце. Идти против воли матери Демешка, как человек основательный, конечно, не мог, и Агнея молча согласилась на Ивашку. Худощавый, белобрысый, тот не отличался разговорчивостью, не озоровал, как другие парни, на посиделках молчал, явно стеснялся, когда задорные девки принимались его задевать и тормошить, но Агнее всегда улыбался. Муж из него выйдет покладистый…

– Что скажешь? – строго спросила Келерина, будто заранее отсекая возможность несогласия.

– Ивашка так Ивашка, – вздохнула Агнея. – Парень он вроде не вредный.

– Работящий, почтительный, – подхватила Келерина. – Любит тебя. И сын младший – к тебе перейдет жить, будешь у себя в родном доме хозяйка. А без свекрови, без золовок-колотовок жить – это, я тебе скажу, лучшего счастья баба и пожелать не может. Уж сколько из меня Акимовна старая крови выпила, пока ее бесы за ноги не уволокли! Миножка, само собой, будет всяк день к тебе таскаться и во всякую щель нос свой длинный совать. Она уж намекала, рожу такую состроила умильную, – Келерина заговорила дребезжащим елейным голосом, – мол, бог велел любить врагов своих, и коли Соломонидушку бог прибрал, я ее доченьке стану заместо матери… Врагов нашла, клюшка старая! – добавила она своим голосом. – Сама всю жизнь Соломушке завидовала, а теперь отыграется на сироте… – Келерина осеклась. – Ты тоже не теряйся, сирота! Тебя мать ведь чему-нибудь обучила?

Агнея только вздохнула. Мать многому научила ее – свойствам трав, «сильным словам», разным оберегам. Но чтобы применять эти знания, нужно дожить хотя бы до тридцати лет. Да и не находила в себе Агнея особых сил – тех, что помимо знания, тех, что позволяют делать дело одной своей волей, даже без трав и слов. Бывают и такие люди – вот, дед Власий, мать рассказывала, свистом тучи дождевые созывал или разгонял, будто псов своих…

Горечь заливала душу при мысли, что вместо матери ей теперь будет старая Минаида. Но жить одной нельзя – ей и со скотиной не управиться, а кто будет хлеб растить? Хозяйство без мужика прахом пойдет, не хватало еще под оконцами побираться, родителей позорить… Придется идти за Ивашку, ничего не поделаешь.

Келерина ушла к себе, Агнея стала готовиться ко сну. Со стола после поминок не убирали, чтобы души покойных в последний раз угостились перед окончательным уходом. Чудно было ложиться спать близ неубранного стола, и оттого Агнея не могла отделаться от чувства, что и родители, и все гости-соседи еще здесь… и даже, пожалуй, все те незнакомые ей деды, которые сейчас принимают в свой круг отца и мать.

За минувшее время Агнея привыкла к тому, что осталась одна, что мать и отец отделены от нее непроходимой чертой. Но теперь уже недолго ей быть одной. Вот-вот Масленица, потом Великий пост, а потом уже с Красной горки можно играть свадьбы. Наверное, Трофим не станет ждать до осени, поспешит сделать младшего сына хозяином в хорошем доме – побоится, что невесту перехватят. Агнея, хоть и похудела за эту зиму, была собой очень недурна: белокожая, румяная, пухленькая, с пшеничной толстой косой. Слава родителей-знахарей заставляла сватов ее обходить: с такой снохой мало какая свекровь будет жить спокойно. Мало ли ему ее мать научила? Что не по ней – дивись потом, с чего вдруг ноги отнялись. Но сможет ли она хоть попытаться укротить Минаиду? «Ой, нет!» – сама себе сказала Агнея. Куда ей в этих делах против Минаиды! Только попробуй – сама тебя со свету сживет, и моргнуть не успеешь. Прямо на свадьбе в свинью превратит…

В дверь постучали. Агнея встала и пошла отворять, не задумавшись: видать, крестная чего забыла…

В избе еще горели лучины. Отворив дверь на крыльцо, Агнея поначалу ничего не увидела, только холодом повеяло в лицо, и тут ей вдруг просунул в душу мягкую лапку испуг: да кому тут быть, почти полночь, все в селе спят…

– Кто здесь? – позвала она, готовая захлопнуть дверь.

– Это я, – ответил из темноты глухой голос, ничуть не похожий на голос Келерины.

Агнея узнала его еще раньше, чем он назвался:

– Ермолай.

– Лезь в избу! – велела она и отошла от двери: чуяла, что этот гость не хочет сближаться.

Думая об опасностях родства с Минаидой, Агнея испытала даже облегчение, встретив кого-то, совсем не похожего на старуху. Отцов выученик тоже пришел на сороковины, только позже всех. Так ему и добираться – десять верст по зимнему лесу.