Вечером вся семья собралась в цветущем саду.

Вокруг горели светильники — масляные, в глиняных плошках, разливающие тёплый, живой свет. Курились благовония — мирра, ладан, кедр. Столики были накрыты сладостями и фруктами: инжир, финики, виноград, мёд, орехи. В кувшинах — вино и прохладная вода. Две доверенные служанки бесшумно скользили между креслами, наполняя чаши.

Все расселись по креслам, образуя круг — своеобразную арену. Где-то прокричала ночная птица. Запах цветов смешивался с запахом благовоний, создавая густой, пьянящий аромат.

Вдруг раздались хрустальные звуки систра.

Из цветочной композиции — словно из ниоткуда — выплыла Айя. На ней было зелёное платье, струящееся до земли. На талии — золотой пояс, спускающийся до пола. Роскошные тёмно-каштановые волосы вились по её телу, как змеи. На голове — золотой урей с коброй. Она выглядела как сама Бастет, явившаяся для ритуального танца.

Систр позванивал в её руке, меняя частоту и ритм. Девушка кружилась, плавно поднимая и опуская руки — словно крылья летящей птицы. Она скользила по плиткам и покачивалась, как змея. Движения её тела завораживали, вводили в транс всех смотрящих.

Перед их глазами открывались картины. Зеленеющие поля. Тучные коровы, пасущиеся на зелёных лугах. Цветущие финиковые и оливковые рощи. Вся красота земли Египта — от Нила до пустыни, от Дельты до Нубии — открывалась их взору.

На глаза фараона и царицы навернулись слёзы.

Рамсес улыбался. С любовью смотрел на свою Великую жрицу.

Тия открыла рот от восторга.

— Папа, — шепнула она, — тебе так с мамой повезло.

— Я знаю, детка, — ответил Рамсес. — Я счастливчик.

Айя закончила танец.

Все сидели некоторое время в ступоре. Потом зааплодировали.

Семья ещё долго сидела на свежем воздухе. Слуги принесли жареное мясо — баранину с травами, птицу, рыбу. Вино лилось рекой. Разговоры текли легко и свободно. Все разошлись далеко за полночь — счастливые и умиротворённые.

Рамсес и Айя наконец остались одни.

В эту ночь они зачали своего первенца.

Когда Рамсес уже спал, Айю кто-то тронул за плечо.

Она открыла глаза. Возле неё стояли Бастет, Хатхор и Гор. Боги. Целой делегацией. В её спальне.

Айя села. Удивлённо разглядывая их. Не каждый день боги являются в твой дом. Вопрос должен быть серьёзным.

— Тут такое дело, — начала Бастет.

Она помолчала.

— Твой муж категорически против твоей реинкарнации. А вопрос с Агенором не закрыт. Я не могу бросить своего Верховного жреца на произвол судьбы. Для выполнения его урока и воспитания его души нужна ты. И твоя любовь.

Она вздохнула.

— Но ты всегда будешь выбирать Рамсеса. Он твоя истинная пара. Поэтому нам нужен слепок твоей души. Для создания ещё одной Айи. Считай, что у тебя будет сестра. Однояйцевый близнец. С ней Агенор и будет выполнять свой урок.

Она посмотрела Айе в глаза.

— Я прокляла его в злости. И отменить ничего не могу. Из круга перерождений он сможет выйти, только когда все условия будут выполнены. Что скажешь, Айя?

Айя помолчала. Потом сказала:

— Да. Я всё понимаю. Делайте, что должны делать. Раз Рамсес против реинкарнации — значит, против. Он своих решений не меняет. А я не пойду против его воли.

— Само собой, — улыбнулась Бастет.

Айя глянула на ложе, где спал Рамсес. И увидела его — лежащего вместе с собой, в обнимку. С богами стояла и разговаривала её душа. Тело осталось там, с ним.

Гор быстро сканировал душу Айи. Заточил светящийся огонёк в золотой шар.

— Всё готово, — сказал он.

— Отлично. На реинкарнацию пойдёт твой двойник, Айя, — сказала Бастет.

И боги исчезли.

Душа Айи опять оказалась в её теле. Рамсес пошевелился. Айя с удивлением рассматривала его профиль и улыбалась.

Ну надо же. Какой собственник. Даже богам условия ставит. «Моя Айя — и всё. Идите пляшите все».

Она поцеловала его в губы.

Он открыл глаза.

— Ты чего не спишь?

— Я думаю, как же мне повезло с тобой.

Рамсес улыбнулся.

— Я знаю, — сказал он.

Он правил долго.

Шестьдесят шесть лет — так говорили писцы. Он сам не считал. Время текло, как Нил: то медленно, то быстро, но всегда — вперёд.

Нефертари умерла на двадцатом году его правления. У них было восемь совместных детей.

Он был рядом. Держал её руку. Она улыбнулась — слабо, едва заметно, уголками губ — и закрыла глаза.

Он не плакал. Не мог. Слишком много людей смотрели на него. Фараон не плачет.

Он похоронил её в гробнице, которую строил для неё двадцать лет. Стены были покрыты фресками — она танцевала, она молилась, она шла по тропе в загробный мир. Он сам выбрал каждую сцену. Сам написал слова, которые должны были защитить её душу.

Он строил: храмы, дворцы, крепости. Он возводил колоссы и обелиски, прорубал каналы и прокладывал дороги. Он воевал — с хеттами, с ливийцами, с нубийцами. Он заключал мир — первый в истории мирный договор, высеченный на камне. Он брал жён — многих. Он производил детей — так много, что сбился со счёта.

Он жил дальше. Правил. Строил. Воевал.

Но каждую ночь, засыпая, он думал о ней. О женщине, которая была рядом, когда он был никем. О женщине, которая не спрашивала, кого он любит. О женщине, которая просто была всегда с ним.

Он умер в возрасте девяноста лет. Рамсес II — один из величайших фараонов Египта.

Вокруг него стояли дети, внуки, правнуки. Слуги, жрецы, военачальники. Все смотрели на него — на фараона, который правил шестьдесят шесть лет. На легенду. На бога.

Он не видел их. Он смотрел в потолок. Там, в полумраке, ему чудилось что-то. Силуэт. Женский. Знакомый.

— Нефертари? — прошептал он.

Это была она.

Она улыбалась. Той самой улыбкой — чуть заметной, уголками губ. Той, которую он помнил.

— Я здесь, — сказала она. — Жду тебя.

Он закрыл глаза. Улыбнулся. И душа его отделилась от тела.