— Кисы... — слабым голосом сказал Паки. — Здесь кисы...

— Что? — спросил Сеф. — Где кошки?

— Везде... — прошептал Паки. — Они здесь. Везде.

Все трое замерли. Кошки не двигались. Они ждали.

— Отходим к двери, — скомандовал Сеф.

— Драгоценности оставляем? — тихо спросил Паки.

— Ты идиот? Зачем сюда приходил тогда? Это просто храмовые кошки. Если что — отбивайтесь узлами и выбегайте на улицу. Дверь открыта.

— Смотри-ка, Бэл, — хмыкнул Дирел. — Этот самый умный. Он думает, что уйдёт от нас.

— Пропустим их к дверям, — ответил Бэл. — Не стоит мусорить у богини под носом.

Кошки расступились. Мужчины трусцой побежали к двери. Толкнули её. Задёргали. Дверь не открывалась — как будто кто-то держал её снаружи.

Они встали спиной к дверям, сжимая в руках узлы с награбленным. Кошки медленно приближались.

Когда они были почти рядом, Паки и Пилис не выдержали.

— Помогите! — завопили они. — Помогите! Кто-нибудь!

Но их никто не слышал.

Последнее, что они почувствовали, — как десятки острых зубов впились в их плоть, разрывая её.

Через пять минут у двери лежала небольшая кучка дочиста обглоданных костей.

— Как тебе ужин, Дирел? — спросил Бэл.

— Я чувствовал, как на зубах хрустела их глупость, — ответил кот. — Я же говорил: после детей явятся гости.

— Не проблема. Зато поужинали.

— Что делать с тем, что они взяли?

— Пусть лежит на месте, — сказал Бэл. — Двуногие должны видеть, что происходит с теми, кто покушается на имущество Бастет.

Коты уже собрались вернуться к статуе, когда входная дверь открылась.

Двое мужчин с факелами крадучись вошли внутрь.

Это были Отта и Саад. Они прибыли в Бубастис из Нубии и рыскали по городу в поисках поживы. Случайно подслушали разговор храмовой служительницы с подругой — та восхищённо рассказывала, как детей нашли спящими в обнимку с кошками, когда все уже с ними попрощались, она не знала, что её слова услышали воры.

Приятели решили: вот она, удача. Они следили за храмом и видели, как верховный жрец и другие жрецы уехали на свадьбу.

Войдя внутрь, ослеплённые светом факелов, они не сразу увидели груду костей у входа.

— Отта, — дрожащим голосом спросил Саад. — Что это здесь?

— Кажется... это человеческие кости, — ответил тот.

Парни всмотрелись вглубь храма. И увидели.

Сотня чёрных кошек с горящими красными глазами. Они не шевелились. Они ждали.

Отта и Саад разом бросили факелы, развернулись, рванули к двери. Какая-то сила вышвырнула их из храма — так, что они слетели по ступеням и ударились о каменную мостовую.

На четвереньках они отползли подальше от храма, потом встали и заковыляли к порту. Там попросились на корабль, отплывающий в Мемфис утром.

Охранник, увидев абсолютно седые головы и перекошенные страхом лица, смилостивился и пустил их на судно. Он не знал, что они видели, но решил не спрашивать. На корабле они забились в угол и сидели так до самого утра.

Говорят, в Мемфисе они отправились в храм бога Птаха. Главный жрец, увидев двух седых юношей с испуганными глазами, принял их в послушники, поверив в серьёзность их намерений.

— Бэл, зачем ты их отпустил? — спросил Дирел.

— Люди не меняются, — ответил Бэл. — Они всегда лезут туда, куда не надо.

— Они объяснят всем, что красть нехорошо. — Особенно у Бастет.

С первыми лучами солнца, когда город ещё досматривал сны, в храме Бастет начиналась своя, особая жизнь. Первыми сюда приходили те, чья работа — готовить священное пространство к новому дню.

Младшие жрецы-служители открывали массивные двери, зажигали масляные лампы и окуривали залы благовониями, чтобы прогнать запах ночи. Тот, кто первым касался тяжёлых створок, считался тем, кто «открывает храм». Обычно это было почётно. В это утро — не очень.

Следом за ними появились хранители священных животных. Их задача — уход за кошками: проверить, как они провели ночь, накормить их рыбой и мясом, погладить, если позволят. Обычно кошки уже крутились у входа, требовательно мяукая и намекая, что завтрак опаздывает. Но сегодня их не было.

Это было странно. И настораживало.

Жрецы шагнули внутрь и впустили утренний свет.

И замерли.

У двери лежали обугленные человеческие кости. Рядом — разбросанные рулоны ткани, драгоценности, монеты. Всё в копоти.

Кто-то из жриц вскрикнул и закрыл рот руками. Кто-то побледнел. Одна из женщин медленно начала оседать на пол — видимо, решила, что созерцать обглоданные останки с уровня пола безопаснее.

— Херихор был прав, — произнёс один из жрецов. — Надо было никому не рассказывать про детей. И про кошек. Вот результат болтливости.

Никто не успел ответить.

Вдруг из ниоткуда возник небольшой чёрный вихрь — ростом с человека, но вдвое уже. Он деловито прошёлся по полу, всасывая в себя копоть, которая покрывала украшения и ткани. Затем он взялся за кости. Те осели пеплом, свернулись в спираль и исчезли внутри вихря. Без следа. Без звука.

Закончив уборку, вихрь растворился.

Кто-то из жрецов ойкнул. Кто-то боялся дышать. Все поняли: кто-то пытался украсть у Бастет. Теперь от них даже пепла не осталось.

В углу храма клубилась тьма. И оттуда доносились голоса — на кошачьем языке, с лёгкой ленцой.

— Бэл, — сказал Дирел. — Ты не помогал мне убираться, потому что у тебя красивое ожерелье?

— Нет, — ответил Бэл. — Просто мне нравится смотреть, как ты красиво это делаешь.

— Кстати, почему ты до сих пор его не снял? Не можешь забыть первый поцелуй?

— Дирел, не завидуй. Тебя за тысячу лет вообще никто ни разу не поцеловал.

— Ну так у меня ещё всё впереди. Ещё через тысячу лет и меня кто-нибудь поцелует. Как тебя.

— А вообще, — задумчиво протянул Бэл, — я не снимаю ожерелье потому, что его мне подарила Бастет. И оно мне очень идёт. А ещё потому, что если Анубис решит меня развеять, я откуплюсь от него ожерельем.

— Да ладно, Бэл, — фыркнул Дирел. — Ты же не наивный. У Анубиса этих драгоценностей столько, сколько ты за всю жизнь не видел.