— Надо поговорить, — ответил Рамсес, садясь напротив.

— Что-то срочное?

— Да.

— Слушаю тебя.

— Нужен твой совет.

— Рассказывай, в чём дело.

Рамсес помедлил, собираясь с мыслями, потом сказал прямо:

— Я хочу назначить Айю своей Великой женой.

Туя присела в кресло с таким лицом, словно услышала о конце света. Её пальцы сжали подлокотники.

— Почему ты принял такое решение? — спросила она, стараясь говорить ровно.

— Я увидел её сегодня в другом свете, — ответил Рамсес. — И понял, что именно она должна разделить со мной трон, власть, Египет и мою жизнь.

— А как же Нефертари?

— Нефертари никуда не денется. И кто сказал, что у фараона может быть только одна Великая жена? Сколько надо — столько и будет.

Туя покачала головой.

— Сын мой, боюсь, что Айя — не тот случай, когда ты можешь приказывать, даже если станешь фараоном.

— Это почему?

— Ты не понимаешь? Она — Верховная жрица Бастет, наделённая её дарами. Она — представитель богини на земле. Она выше любой обычной Верховной жрицы или жреца любого бога. — Туя посмотрела на сына в упор. — Извини, сын, но она выше тебя рангом, даже если ты будешь фараоном. Если ты возьмёшь её силой — навлечёшь гнев богини на Египет. Я не знаю, что будет со страной, но на себя и наш род — точно.

— С чего вы оба решили, что я буду брать её силой? — Рамсес повысил голос. — Я что, настолько плох и непривлекателен, что не могу ей понравиться как мужчина?

Туя не ответила на его вопрос.

— Ты разговаривал с фараоном? И что он сказал?

Рамсес пересказал матери свой разговор с отцом — всё, без утайки. О Бастет, об Исиде, об Агеноре, о Баахире.

Туя сидела с каменным лицом и глядела не мигая в одну точку.

— Вон оно что... — медленно произнесла она. — А я наивная хотела выдать Айю за Небу. А здесь уже боги ведут за неё спор.

— Ты хочешь встрять между интересами двух богинь? Зачем тебе это?

— Ты была права, — сказал Рамсес. — Айя не должна никуда уйти из нашей семьи — с её способностями и знаниями природы богов и мира.

Туя резко перевела на него взгляд.

— О чём ты говоришь?

— Сейчас не это важно. — Рамсес отмахнулся. — Сейчас важно, как мне влюбить Айю в себя.

— Ты никак этого не сделаешь, — мрачно сказала Туя.

— Почему? Женщины меня любят. Я хорош во всех отношениях. Наш сын или дочь с Айей — неважно кто — унаследует Египет. Я пообещаю ей это. Дам клятву.

— Ты влюбился в неё?

— Похоже, я начинаю сходить с ума без неё, — ответил Рамсес, и голос его дрогнул. — Дальше будет только хуже. Она нужна мне как воздух.

— Это плохо, — ещё больше помрачнела Туя.

— Почему плохо? Отец сказал, что был бы только рад оставить на нас страну. Что мы оба достойны трона. Она будет моей соправительницей, не просто Великой женой. Я буду беречь и хранить её, носить на руках — она будет моей богиней. Я думаю, нет такой женщины в Египте, которая отказалась бы от таких условий.

— Айя откажется.

— Она что, влюблена в кого-то?

— У меня нет такой информации.

— Тогда почему она должна от меня отказаться? Я предложу ей себя, Египет и трон. Большего ей никто не сможет дать.

Туя закрыла глаза. Губы её сжались.

— Я должна тебе кое-что рассказать.

— Рассказывай, не томи уже, — сказал Рамсес нетерпеливо.

— Я совершила ужасную ошибку. — Туя говорила медленно, словно выдавливая каждое слово. — Я была глупа, и мной управляли эмоции. Из-за этой ошибки фараон выставил меня из дворца.

— При чём здесь ты и фараон, когда мы говорим обо мне и Айе?

— Я безумно ревновала фараона к матери Айи. Моя ненависть к ней вылилась в ненависть к её дочери. — Туя замолчала, потом продолжила, глядя в пустоту: — Я пыталась убить Айю. Но боги не позволили это сделать. Айя всё знает. И теперь она меня ненавидит и никогда не простит. А ты — мой сын.

Она замолчала. В комнате повисла тяжелая тишина.

Рамсес растерянно смотрел на мать. У него не сразу нашлись слова.

— Ты в своём уме? — наконец выдохнул он. — Как тебе вообще такое могло прийти в голову? Я удивлён, что фараон не скормил тебя скарабеям.

Он помолчал, переваривая услышанное.

— Фараон действительно любит меня как сына, — сказал он. — Если бы не это, он давно лишил бы тебя титула. Он сохраняет его, чтобы не бросать на меня тень перед народом. Если бы он опозорил мою мать — это ударило бы и по мне.

Туя подняла на него глаза.

— Прости, сын, — сказала она тише. — Я раскаиваюсь в своей глупости. Но то, что сделано, того уже не воротишь.

Рамсес встал.

— Мне придётся просить прощения у Айи за тебя, — сказал он мрачно. — Я должен всё обдумать.

Он вышел из покоев царицы, не оглядываясь.

Дверь за ним закрылась, и Туя осталась одна в тишине. Она сидела неподвижно, глядя на огонь масляной лампы, и думала о том, что её сын теперь знает правду. И что эта правда может разрушить всё, что она пыталась построить.

Рано утром следующего дня Айя гуляла в дворцовом саду. Кошка Мия, как всегда, шла за ней по пятам. Роса ещё лежала на листьях, и в воздухе пахло влажной землёй и цветами.

Из-за деревьев вышел Рамсес.

Где-то под лопаткой у Айи неприятно кольнуло. Она остановилась и внимательно посмотрела на него. Он выглядел серьёзным — не было ни той лёгкой улыбки, которой он обычно встречал её, ни привычной мальчишеской расслабленности.

— Привет, — сказал он. — Гуляешь?

— Как видишь.

— Нам надо поговорить. Без свидетелей.

Айя взглянула на кошку. Та сидела у её ног, но смотрела на Рамсеса.

— Слушаю тебя, — сказала Айя ровным голосом.

— Я знаю, что моя мать пыталась тебя убить. — Рамсес не стал ходить вокруг да около. — Это правда?