— Первый день самый трудный, — сказал он. — Потом привыкаешь.

— Привыкаешь? — переспросил Баахир.

— К воде, — ответил дядя. — К пустоте. К тому, что вокруг ничего нет. Только ты, корабль и море.

Он помолчал.

— И к тому, что назад пути нет. Пока не доплывёшь.

Баахир не ответил. Он смотрел на воду, на небо, на линию горизонта, которая не приближалась, сколько бы они ни плыли.

«Я вернусь, — подумал он. — Я вернусь героем. И тогда она увидит меня».

А солнце уже поднималось выше, и ветер был попутным.

Пять кораблей уходили на юг.

Баахир стоял на носу флагманского корабля, вцепившись пальцами в шершавое дерево поручней. Ветер трепал его волосы, солёные брызги оседали на коже, но он не замечал ни ветра, ни соли. Он смотрел вперёд — туда, где линия горизонта дрожала в мареве, обещая землю.

Прошло сорок дней. Сорок дней однообразной синевы, скрипа вёсел и однообразного дыхания волн. Путь был долгим. Но — странное дело — гладким. Слишком гладким.

Дядя Абракс, стоявший рядом, хмурился всё чаще. Его обветренное лицо, изрезанное морщинами, казалось высеченным из старого дерева. Он помнил прошлые экспедиции: штормы, которые рвали паруса, рифы, что вставали внезапно из глубины, безветренные дни, когда корабли застывали в море, как мухи в янтаре. В этот раз ничего подобного не случилось.

— Ветер всегда попутный, — сказал Абракс однажды вечером, глядя на багровый закат, разливающийся по воде, как пролитая кровь. — Волны никогда не поднимаются выше борта. Даже рыбы, кажется, уступают нам дорогу.

— Ты жалуешься? — удивился Баахир, обернувшись к нему.

— Я не жалуюсь, — ответил дядя, и в голосе его послышалась глубокая, почти усталая мудрость. — Я удивляюсь. Боги не дают даров просто так. Если они облегчают тебе путь — значит, они ждут от тебя платы. И плата эта бывает выше, чем ты готов отдать.

Баахир тогда не придал этому значения. Он был молод, полон сил и надежд. Кровь кипела в его жилах, и он думал только о том, что ждёт его впереди — о стране богов, о славе, которая омоет его имя золотом, о принцессе с тёмными волосами и глазами, в которых, казалось, светится сама Бастет. Он не думал о цене. Он думал о награде.

Но ночью он проснулся от странного чувства.

Корабль покачивался на волнах, но тишина была слишком плотной. Слишком живой. Она давила на уши, как толща воды. Он вышел на палубу — и замер.

Вся команда спала. Все, кроме него. Даже дядя, который всегда бодрствовал в опасных местах, лежал неподвижно и дыхание его было ровным, как у младенца.

А над водой стояла женщина.

Она шла по волнам, как по суше. Её ноги не касались воды — она парила над ней, оставляя за собой серебристый след, который тут же исчезал, словно его и не было. Её платье было синим, как ночное небо в самый глубокий час перед рассветом. Длинные чёрные волосы струились за ней, живые, словно у них было собственное дыхание. В руках она держала посох с головой кобры, и глаза кобры светились холодным, немигающим зелёным светом.

Баахир узнал её. Он никогда не видел её раньше, но знал — это была она. Та, кто направила его в этот путь. Та, чья воля была сильнее воли фараонов.

— Исида, — выдохнул он, и голос его сорвался на шёпот.

Богиня остановилась в паре локтей от борта. Посмотрела на него сверху вниз — не как мать, не как судья. Как смотрят на инструмент, который должен выполнить свою функцию. В её взгляде не было ни гнева, ни благосклонности. Была только холодная, безупречная ясность.

— Ты не раб. Ты — мой избранный. Сказала она.

Богиня смотрела на него, и в её глазах не было тепла. Только спокойная, безжалостная ясность — такая же, как у кобры на её посохе.

— Ты плывёшь в Пунт, — сказала она. — Ты станешь героем. Ты привезёшь сокровища и славу. Ты женишься на дочери фараона. Это моя воля. Не твоя. Не её. Моя.

— Ты не будешь выбирать, — сказала Исида, и в голосе её послышался лёд. — Ты будешь исполнять. Я облегчила тебе путь. Ты не встретил ни штормов, ни рифов, ни врагов. Я — твой ветер в парусах. Я — твоя удача. Я — твоя тень, которая укрывает тебя от глаз тех, кто мог бы помешать.

Она шагнула ближе, и корабль качнулся, хотя ветра не было. Волны затихли, словно сама вода затаила дыхание.

— Но за всё нужно платить, Баахир. Когда ты прибудешь в Пунт, ты встретишь мою жрицу. Её зовут Дельфия. Она будет твоей наложницей. Ты будешь пользоваться ею, как пожелаешь. Но если ты откажешься — я накажу её. Смерть моих слуг — это плата за непослушание. И ты будешь знать, что она умерла из-за тебя.

Баахир замер. В груди что-то оборвалось.

— Она… она человек? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Она — моя собственность, — ответила Исида, и в голосе её не было ни капли сочувствия. — Как и ты. Разница лишь в том, что я даю тебе выбор. У Дельфии выбора нет. Она родилась для этого. Она была воспитана для этого. Её единственное предназначение — служить. И если ты откажешься — она умрёт. Не в наказание. А потому что станет бесполезной.

Она растворилась в воздухе, оставив после себя холод и запах пионов — сладкий, тягучий, почти удушающий.

Баахир стоял на палубе до рассвета, глядя на тёмную воду. Волны тихо лизали борт корабля, и в их шёпоте ему слышалось имя — Дельфия. Он не знал её. Он никогда её не видел. Но он уже чувствовал тяжесть её судьбы на своих плечах.

Он думал о том, что богиня только что превратила его мечту в сделку. Его героический путь — в цепь. Его будущую жену — в награду, которую нужно заслужить кровью и послушанием. И он понял: он уже не свободен. Он никогда не был свободен. Просто раньше он этого не замечал.

Звёзды гасли одна за другой. Небо наливалось бледным светом. Где-то вдалеке крикнула птица.

Баахир закрыл глаза и прошептал в пустоту:

— Я сделаю то, что должна. Но я не стану делать тебя несчастной, Дельфия. Кем бы ты ни была. Я обещаю.

И ветер, словно услышав его, наполнил паруса.

На сорок пятый день показалась земля.

Сначала — лишь тёмная полоса на горизонте. Но она росла, ширилась, обретала форму. А потом корабли вошли в бухту — и Баахир замер, не в силах вымолвить ни слова.

Это был не город людей.

Это был город богов.

Здания вздымались к небу — не из глины и камня, а из белого мрамора, отделанного золотом. Каждое строение сияло, словно его полировали каждое утро. Колонны были увиты золотыми лозами, а на их вершинах горели светильники, которые не гасли даже днём.