— Аменемоне, — сказал Каи, — ты выглядишь так, будто тебя ограбили. Что случилось?

— Сын, — коротко ответил Аменемоне. — Опять сбежал в храм , он увлекся дочерью фараона, она же верховная жрица Бастет.

Каи усмехнулся.

— Молодость. Пройдёт.

— Не знаю, — покачал головой Аменемоне. — Он влюблён в ту, кто ему не пара.

Каи посмотрел на дочь, которая уже крутилась у дверей, и вздохнул.

— Значит, у нас похожие проблемы.

Хепри , дочери Каи было четырнадцать. Она была красива той яркой, нагловатой красотой, которая не терпит возражений. Тёмные длинные волосы, заплетённые в тугую косу, перевитую золотыми нитями. Глаза — цвета тёмного мёда, с искорками, которые загорались, когда она видела что-то, что хотела получить.

Она была одета в лучшее платье — белый лён, вышитый золотом и синими нитями, на талии — широкий пояс с бронзовыми бляшками. На запястье позвякивали браслеты. Она знала, что красива, и пользовалась этим.

Она подошла к Агенору, который уже вошел в дом.

Привет, как дела, хорошо выглядишь, пойдем в сад прогуляемся, затараторила она игриво и взяла его под руку.

Привет, не могу я занят, у уйду сейчас.

— Агенор, — сказала она, заглядывая ему в глаза. — куда ты собрался уходить, я думала ты мне сад и город покажешь?

— На свадьбу, — ответил он, не глядя на неё , освобождаясь от её захвата и отстраняясь.

— Как интересно! — она притворно обрадовалась. — Я тоже хочу.

— Ты не приглашена.

— Но ты же приглашён, — она наклонила голову, улыбаясь. — Возьми меня с собой. Я буду вести себя хорошо.

Агенор посмотрел на неё — и на мгновение его взгляд смягчился. Она была красива. Но она не была Айей.

— Хепри, — сказал он терпеливо, — я иду по делу. Там будут чужие люди. Тебе там будет скучно.

— Мне не будет скучно, если ты будешь рядом, — она шагнула ближе.

Агенор сделал шаг назад.

— Хепри, нет.

— Почему? — её голос стал жёстче. — Я тебе нравлюсь. Ты просто не хочешь это признавать.

— Ты мне нравишься, — сказал он честно. — Как подруга. Как дочь друга моего отца. Но ты не та, с кем я хочу быть.

Лицо Хепри потемнело.

-Ты что в кого-то влюблён, задала она вопрос.

Агенор сжал зубы.

- Это не твое дело Хепри.

- Очень даже моё, я хочу на неё посмотреть, насколько она достойна тебя, всё я иду с тобой и не спорь.

— Хепри, — сказал он тихо, но твёрдо, — я иду на свадьбу один. Ты остаёшься здесь. Это не обсуждается.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом улыбнулась — но улыбка была недоброй.

— Хорошо, — сказала она. — Иди. Но запомни: я не из тех, кто ждёт вечно.

Она развернулась и ушла, звякнув браслетами.

Агенор выдохнул и поспешил выбрать подарки молодоженам.

В качестве подарка он выбрал парные кольца с Уроборосом: для вечности и новой жизни. Уроборос — один из древнейших символов, олицетворяющий вечность, бесконечность и циклическую природу жизни , символ вселенной и постоянного перерождения . Это было идеальное пожелание для пар, которые начинают свой совместный путь: чтобы их союз был вечным, а жизнь — бесконечным обновлением. Агенор улыбнулся, как удачно он сделал парные кольца . Глаза змея в каждом кольце были из изумрудов. Изумруд в Египте символизировал природу, плодородие и вечную молодость . Вставляя изумруды в глаза змея, Агенор сделал кольца не просто символом вечности, но и пожеланием процветания и жизненной силы.

Он держал в руках шкатулку с подарками — и одну маленькую подвеску для девочки, которая видела суть вещей. Для маленькой Сануры, которая рассмотрела его судьбу, Агенор, как и обещал, выбрал особенный подарок. Подвеску-скарабея из лазурита в золоте. Это был символ возрождения и мудрости: Скарабей был одним из главных египетских символов, олицетворяющим утреннее солнце, жизненную силу, движение вперёд и бессмертие . Лазурит же считался священным камнем богов, символом божественной истины, тайны и мудрости . Скарабеи из лазурита в золотой оправе были одними из самых сильных таличманов, которые обеспечивали долгую жизнь, процветание и покой . Это же именно то, что он желает для неё.

Упаковав все подарки и сложив и в сумку Агенор выскользнул за дверь, стараясь избежать внимания гостей и направился к дому Баал-Шалема.

Дом Баал-Шалема был одним из самых больших в Бубастисе. Внутренний двор, окружённый колоннами, мог вместить несколько десятков гостей. К закату там уже стояли низкие деревянные столы, вокруг которых на циновках и подушках рассаживались гости, и длинные столы с угощениями для тех, кто предпочитал есть стоя.

В доме собрались люди, с которыми Баал-Шалем вёл дела: купцы из Тира и Сидона, несколько египетских торговцев тканями и благовониями, их жёны и дети. Из храма пришли молодые жрецы — друзья Ахмоса, те, с кем он служил и кто помогал ему освоиться в Бубастисе. Были здесь и соседи, и старые знакомые их семьи.

Всего — человек сорок, не считая детей, которые носились по двору, играя в догонялки и иногда путаясь под ногами взрослых.

У стены, в тени навеса, расположились музыканты. Их наняли через одного из купцов, который знал, где найти хороших исполнителей. Инструменты были простыми, но голосистыми: несколько духовых инструментов, барабаны, бубны и лютня. Играли они с перерывами — то громко, задавая ритм танцам, то тихо, чтобы гости могли разговаривать и наслаждаться едой.

Меню было богатым и щедрым, как и подобает свадьбе в доме зажиточного торговца. В центре столов возвышались большие блюда: жареная баранина и птица, свежая рыба с Нила, несколько сортов хлеба и лепёшек, овощи, фрукты, сладости с мёдом и орехами, сыр и творог. Бурдюки с пивом стояли в тени, у стены, чтобы напиток оставался прохладным. Для тех, кто хотел чего-то более крепкого, были кувшины с вином — красным и белым, из Дельты и привезённым из Финикии.

Когда гости насытились, начались танцы. Сначала выступила группа молодых танцовщиц, которых специально пригласили на праздник. Под ритм бубнов они кружились и хлопали в ладоши, а гости подпевали и притопывали. Потом в пляс пустились сами гости — кто умел, а кто просто радовался жизни.

Между танцами поднимали тосты. Сначала Баал-Шалем поднял чашу за своё здоровье и здоровье Анипе. Потом Аби-Мильки — за Ашерат. Ахмос — за Хеду. Матан — за Захру. Каждый раз гости дружно подхватывали крик: «Жизнь и здоровье!»