Небсену взял пластину в руки и протянул сыну.

— Это язык драконов, — сказал он. — Вот такими они были, как показано на изображении. Мы не знаем, что здесь написано. Мы не знаем язык драконов. У нас есть только тексты на каменных плитах. В них говорится, что драконы создали этот мир и что главными из них были золотые драконы. Это их язык. Они правили этим миром, и они создали богов, которых ты знаешь.

Баахир взял в руки золотую пластину. Его руки дрожали.

Это было всё равно, что прикоснуться к самой вечности. В горле стоял ком, а в глазах — слёзы. Это были слёзы за несправедливость этого мира. Когда настоящие хозяева ушли, те, кого они оставили следить за порядком и помогать людям, стали их безжалостными эксплуататорами. Вместо любви — страх. Вместо опеки — рабство.

— На самом деле Боги выбирают не тех, кто достоин. Они выбирают тех, кто нужен. И если ты чувствуешь, что должен что-то сделать — значит, ты уже выбран, — сказал Небсену.

Баахир смотрел на золотую пластину и чувствовал, как в его душе рождается что-то новое — твёрдое, как этот камень, и вечное, как этот свет.

Он знал теперь, что ему надо будет сделать. Потому что теперь он знал правду.

— Нет, нет и ещё раз нет! — голос Ненофер звенел, как натянутая струна. — Вы оба сошли с ума! Я не для того отправляла Баахира в Пунт, чтобы он из-за какой-то девки рисковал своей головой и благосостоянием всей нашей семьи!

Она металась по комнате, и каждое её слово было как удар хлыста. Белый лён её платья развевался при каждом резком движении, золотые браслеты на запястьях звенели в такт шагам. Она была прекрасна в своём гневе — и страшна.

Баахир сидел, сжав кулаки. Он любил свою мать. Любил той глубокой, безусловной любовью, которая не требует объяснений. Но обострённое чувство несправедливости не позволяло ему молчать. Лицо Дельфии стояло перед глазами — её глаза, полные страха и надежды, её руки, которые дрожали, когда она касалась его. Теперь, когда он знал правду о хранителях-узурпаторах, когда он понял природу богов-функций, его гнев был не просто юношеским максимализмом. Это была праведная ярость.

— Баахир, — сказал Небсену спокойно, — выйди ненадолго. Я хочу переговорить с твоей матерью с глазу на глаз.

Баахир поднялся, бросил на мать долгий взгляд и вышел. Дверь за ним закрылась с тихим стуком.

В комнате повисла тишина. Ненофер стояла у окна, глядя в сад, но не видя его. Её плечи были напряжены, пальцы сжимали подоконник.

Небсену подошёл к ней, остановился рядом, мягко положил руку на её плечо.

— Ненофер, дорогая, — сказал он тихо, — скажи мне. Ты хочешь потерять своего сына насовсем?

— Нет, не хочу! — она резко обернулась. — Но я не хочу, чтобы он рисковал своей головой из-за какой-то девушки, которую сегодня подложили ему, завтра подложат кому угодно! Да, я знаю, что это несправедливо. Но это воля богов. И мой сын не пойдёт против воли богов.

Небсену посмотрел на неё долгим, пристальным взглядом. В его глазах не было гнева — только глубокая, тихая мудрость, которую она так любила и так боялась.

— Значит, ты готова потерять своего сына насовсем? — повторил он.

— С чего ты взял, что я его потеряю, если не позволю ему совершать глупости? — Ненофер повысила голос. — И ты, между прочим, мог бы меня поддержать, а не потакать его юношескому максимализму!

— Ты его потеряешь, — сказал Небсену, и в голосе его не было ни тени сомнения, — потому что он такой же, как ты. Если он принял решение — его ничто не остановит. Он сделает то, что решил. С тобой или без тебя.

— Это потому, что ты ему потакаешь в его неблагоразумности! — выкрикнула Ненофер.

Небсену вздохнул. Он подошёл к столу, налил себе вина, сделал глоток и только потом повернулся к жене.

— Дорогая, — сказал он ровно, — если бы ты была благоразумной, ты вышла бы за Сети Первого, а не за меня. У тебя был шанс стать Великой женой фараона.

Ненофер замерла. Гнев в её глазах дрогнул, уступая место чему-то другому — воспоминанию.

— Да, был, — тихо ответила она. — Но я любила тебя. С юных лет.

— Вот то-то же, — сказал Небсену, и в голосе его послышалась теплота. — И наш сын влюбился тоже. Он не выбирал. Он просто… полюбил.

— Но ты — это ты! — вырвалось у Ненофер. — А кто такая эта Дельфия? Жалкая наложница, которую подсунула ему Исида!

Небсену посмотрел на неё внимательно.

— Ты хочешь сказать, — спросил он, и голос его стал чуть жёстче, — что если бы я не занимал свою должность по наследству, если бы я не был тем, кто я есть, — ты не вышла бы за меня?

— Ну вот, не надо меня ловить на слове! — Ненофер вспыхнула. — Ты был умный, красивый, знатный, яркая личность. Ты был для меня всем.

— А кто тебе сказал, что боги берут себе в услужение худших людей? — мягко спросил Небсену.

— Исида выбрала Дельфию не случайно. И наш сын полюбил её не случайно. Возможно, у других богов есть свои планы, которых мы не видим.

Ненофер опустила голову. Впервые за весь разговор она не знала, что ответить.

— Это очень опасно, — сказала она почти шёпотом. — Я не могу рисковать своим сыном в противостоянии с Исидой.

Небсену шагнул к ней, взял её за руки.

— С тобой великий Птах, — сказал он. — Ты сама просила его о судьбе для дочери. Может быть, тебе стоит не просто молиться ему, а довериться ему? Птах — живорождённый бог. Он не такой, как Исида. Он может помочь.

Ненофер подняла на него глаза. В них была тревога, но уже не та слепая ярость, что была в начале разговора.

— Возможно, тебе стоит оставить Исиду, — добавил Небсену, — и стать жрицей Птаха. Он уже дал тебе знак. Дочь твоя обрела дар. Сын твой нашёл цель. Может быть, пришло время сделать выбор?

Словно в подтверждение его слов, дверь распахнулась, и в комнату влетела Исида. Она была раскрасневшаяся, глаза горели, волосы растрепались — она явно бежала.

— Мамочка! Папочка! — выпалила она, не в силах сдерживать радость. — Небу хочет просить моей руки у вас!

За ней, чуть позади, вошёл Небу. Он был серьёзен, но в глазах его светилась та решимость, которую Ненофер никогда раньше в нём не видела. Он взял Исиду за руку и мягко, но настойчиво притянул к себе.

— Тихо, — сказал он ей, и голос его был спокойным, — Дай мне сказать.

Он шагнул вперёд, к Небсену и Ненофер. Взгляд его был прямым, как у человека, который принял решение и не отступит.