Рамсес отшатнулся. Он видел богов, он видел чудеса, но он никогда не видел такого. Это была не магия — это была сама суть войны, воплощённая в плоти.

— Сехмет... — прошептал он.

— Да, — сказал Херихор, и голос его звучал низко, как рычание. — Вторая ипостась Бастет. Львица, которая защищает своих детей.

Айя сделала шаг к Рамсесу. Он не отступил, но его дыхание перехватило.

— Рамсес, — сказала она, и голос её — низкий, глубокий, совсем не её — заставил его замереть. — Ты хотел видеть, кто я такая. Теперь ты видишь. Я не просто жрица. Я — воин.

Она протянула руку к нему. Её когти сверкнули в воздухе, но она коснулась его лица нежно — подушечками пальцев.

— Ты можешь уйти, — сказала она. — Ты можешь остаться. Ты можешь помочь нам. Но ты не можешь остановить меня. Моя судьба не принадлежит тебе. Она принадлежит Бастет.

Она отступила.

Рамсес стоял, не в силах вымолвить ни слова. Он смотрел на неё — на эту львицу, которая была его сестрой, которую он любил, которую хотел сделать своей женой. И он впервые понял, что она никогда не будет принадлежать ему.

Она была создана для большего. Но как мотылёк летит на свет, который его сожжёт, он навсегда застрял в её сиянии. И даже если ему будет суждено сгореть, он будет лететь на её свет. Это его судьба, видимо.

— Я пойду с вами, — сказал он.

Айя кивнула.

— Твой корабль должен остаться здесь. Он никуда не отдрейфует — его держит сила Бастет.

— Хорошо, — сказал Рамсес. — Про каких котиков вы говорили ещё?

— Бэл, Дирел, покажитесь! — рыкнула Айя.

Возле Айи образовался чёрный туман. Из него вышли два чёрных кота. На одном сверкало изумрудное ожерелье вперемешку с бриллиантами. Коты сели возле Айи в ипостаси Сехмет. Их глаза горели красным огнём.

Айя протянула вперёд руку, сжатую в кулак, и выкрикнула какое-то непонятное слово. Котики на глазах увеличились в размерах, превратившись в демонов Бастет в шлемах в виде кошачьих голов. Их тела были покрыты такими же жидкими доспехами, как у жрецов. Жуткие, удлинённые верхние и нижние конечности, как у Анубиса, с длинными алмазными когтями.

— У нас их целая армия, — сказала Айя.

Рамсес понял, что его мир больше никогда не будет прежним.

Жрецы приняли человеческий облик. Котики исчезли.

— Всё это на крайний случай, — сказала Айя. — Надеюсь, что до войны богов не дойдёт. И дело не только в Дельфии, но и в том, что боги-функции поверили в свою безнаказанность.

На горизонте появился Город Богов. Теперь всеми командовала Айя.

— Агенор, доставай своё ожерелье, — сказала она.

Баахир подошёл к нему. Ювелир держал в руках небольшую шкатулку из чёрного дерева, инкрустированную золотыми скарабеями.

— Это для Дельфии? — спросил Рамсес, кивая на шкатулку.

Баахир открыл её. Внутри, на тёмном бархате, лежало ожерелье. Оно было массивным, но изящным — электрум, сплав золота и серебра, переливался живым светом. Главный камень — чёрный обсидиан — был огранён в форме священного глаза Уаджет. Внутри камня, на свету, проступали тонкие золотые прожилки, которые двигались, словно живые. Вокруг глаза, как ресницы, были вставлены крупные бриллианты, которые вспыхивали при каждом повороте. Два изумруда в верхней части смотрели из оправы, как два кошачьих глаза.

— Агенор сделал это для неё, — сказал Баахир. — Это ловушка. Боги увидят его и захотят отобрать. А изумруды — связь с Бастет.

Рамсес смотрел на ожерелье и молчал. Он не мог отвести взгляд.

— Оно стоит целого состояния, — сказал он наконец. — Такое не носят рабыни.

— Именно, — ответил Баахир.

Рамсес перевёл взгляд на Айю. Она стояла у борта флагманского корабля, глядя на город богов. На ней было ожерелье, которое он видел впервые. Усех из золота и лазурита, с подвеской в виде кошки, глаза которой горели изумрудным светом. Оно сидело на ней так, будто было создано для неё — и только для неё. Лазурит оттенял цвет её глаз, золото переливалось в лучах солнца, а кошка на груди, казалось, следила за каждым движением.

— Это тоже он сделал? — спросил Рамсес.

— Да, — ответил Баахир. — Для неё.

Рамсес смотрел на Айю, на ожерелье, которое сидело на ней, как вторая кожа. Оно не просто украшало её — оно защищало её. И это ожерелье, и его создатель, и сама Айя — всё это было частью одного мира, в который Рамсес никогда не войдёт.

— Оно идёт ей, — сказал он тихо.

— Да, — ответил Баахир. — Оно идёт ей.

Он закрыл шкатулку и посмотрел на город богов, который ждал их впереди.

— Пора, — сказал он.

Рамсес кивнул, чувствуя, как тяжесть его собственных желаний становится всё невыносимее.

На горизонте появилась линия берега. Она росла, ширилась, обретала форму — и наконец перед ними предстал город во всей своей нечеловеческой красоте.

Белый мрамор стен переливался на солнце, как перламутр. Золото куполов горело так ярко, что казалось — само солнце спустилось на землю. Колонны уходили в небо, увитые золотыми лозами с листьями, которые трепетали на ветру, хотя ветра не было. Между ними струились фонтаны — вода в них была не простой, а светящейся, голубоватой. В воздухе витал сладкий запах тропических фруктов и цветов.

Главный дворец возвышался в центре — огромный, как холм. Его купола отражали свет, и казалось, что он дышит. Вдоль широких мраморных улиц, вымощенных полированным камнем, стояли статуи богов — львы, соколы, кобры с глазами из изумрудов. Между дворцами тянулись каналы с прозрачной водой. По ним скользили золотые ладьи.

В ладьях сидели девушки-рабыни и пели. Другие расположились на каменных помостах и играли на музыкальных инструментах. Некоторые разносили подносы с фруктами и сладостями. На каждом подносе лежал цветок лотоса. Девушки двигались плавно и грациозно, словно танцевали даже тогда, когда просто шли. То, что они рабыни, выдавал только браслет из белого золота на правой щиколотке — знак, который отличал их от богинь. Все они были прекрасны — разных рас и цвета кожи, но одинаково безупречны.

Боги сидели за столами прямо на улицах, на широких открытых террасах дворцов. Кто-то ел или пил, кто-то делал записи на свитках, кто-то играл в настольные игры. Они не обращали внимания на прибывших — как не обращают внимания на муравьёв.

Баахир стоял на палубе и смотрел на этот город, который когда-то пленил его, а теперь должен был отпустить.