— «Бастет, благослови эту женщину, — прошептала Айя, и голос её звучал громко, хотя она говорила шёпотом. — Дай ей детей, сильных, как Нил. Дай ей любовь, которая не угаснет. Дай ей дом, который будет полон смеха».

Она коснулась лба Исиды — и та вздохнула, как будто проснулась от долгого сна. Её глаза открылись, и в них уже не было страха. Только благодарность.

Айя повернулась к Небу. Она подошла к нему и положила руки ему на грудь — прямо на сердце. Он замер, чувствуя, как жар от её ладоней проникает в него.

— «А тебя, Небу, — прошептала она, — Бастет благословляет на силу. На верность. На любовь, которая не изменится».

Она отступила на шаг и подняла руки. Свет масляных ламп заколебался, и на мгновение всем показалось, что в зале стало светлее. Серебристый свет окутал Айю — на один удар сердца. И исчез.

Айя опустила руки. В зале было тихо. Гости смотрели на неё — кто с благоговением, кто с любопытством, кто со страхом. Но никто не смел шевельнуться.

Айя улыбнулась, и улыбка её была спокойной, как у кошки, которая знает, что всё идёт по её плану.

Она подошла к фараону и Рамсесу, которые стояли рядом. И только тогда гости начали дышать.

Хентумира смотрела на Айю и чувствовала, как что-то внутри неё ломается. Она не могла отвести взгляд от этой девушки, которая танцевала так, что у всех присутствующих перехватило дыхание. Даже она, Хентумира, которая ревновала её к Баахиру, не могла не признать — это было нечто большее, чем танец. Это была магия. И это была красота, которой она никогда не сможет достичь.

Она отвела взгляд и посмотрела на Баахира.

Он не смотрел на Айю. Он смотрел вперёд, на алтарь, и его лицо было спокойным. Слишком спокойным.

«Он не влюблён в неё, — вдруг поняла Хентумира. — Он смотрит сквозь неё. Он видит кого-то другого».

Это осознание не принесло ей облегчения. Оно принесло новую боль.

Баахир чувствовал на себе взгляд Хентумиры. Он знал, что она страдает. Но он ничего не мог с этим сделать. Его сердце было занято — и это сердце билось в такт с танцем Айи, но не для Айи. Для той, которая была далеко, в городе богов.

«Дельфия, — подумал он. — Как ты там одна».

Но были и ещё одни глаза, которые впились в жрицу Бастет. В них читалось удивление, неверие и что-то тайное, запретное — то, чего не должно было быть, но случилось.

Эти глаза увидели то, что сломало все запреты, смыло их, как смывает вода Нила плодородные земли, обнажая голую суть.

Он видел её раньше — сестру, девочку с кошкой, которая иногда мелькала в коридорах дворца. Но сейчас, в этом танце, она стала кем-то другим. Она стала женщиной, богиней. И в ней было то, чего он не видел ни в одной из своих наложниц — даже в прекрасной Нефертари. Свобода. Огонь. Сила, которая не просит разрешения.

Это были глаза Рамсеса.

Он вдруг ясно и чётко осознал, что больше не может смотреть на Айю только как на сестру. Это сокровище не может принадлежать никому, кроме него. И если для этого надо будет воспользоваться правом фараона, он пойдёт на любую сделку с богами. Но Айя обязательно будет его Великой женой. Он — Рамсес, сын Сети. Он будет фараоном. А фараоны не спрашивают разрешения. Они берут. И он возьмёт её — даже если для этого придётся бросить вызов самой Бастет.

Гости перешли из церемониального зала в пиршественный. Он был ещё просторнее — высокие колонны, увитые гирляндами из лотосов и зелёных ветвей, уходили в полумрак под самым потолком. Вдоль стен горели масляные лампы, их свет отражался в золотых чашах и бронзовых подносах. В центре зала журчал небольшой фонтан, из которого текла вода, смешанная с лепестками цветов.

Слуги уже расставили низкие столики и разложили подушки. Главный распорядитель, сухой старик с цепким взглядом, бесшумно скользил между гостями, указывая каждому его место. Он знал всех поимённо, помнил титулы и родословные, и ни разу не ошибся за тридцать лет службы.

На возвышении, покрытом тонким льном, стояли резные кресла из чёрного дерева. В центре — трон фараона. Справа от него — кресло для Туи. Слева — для Рамсеса. Рядом с Туей — кресло для Айи, чуть ниже, но всё ещё выше всех остальных. Напротив Рамсеса, на другой стороне стола, сидели Исида и Небу, их кресла были украшены цветами.

Все остальные кресла и скамьи были расположены дальше от возвышения. Их занимали высокопоставленные гости. Подушки и циновки стелили для тех, чей статус не позволял сидеть выше.

Фараон поднялся, и зал затих.

— Мы собрались здесь, — сказал он, и голос его разнёсся под сводами зала, — чтобы разделить радость двух семей. Исида и Небу нашли друг друга. Пусть их союз будет крепким, как камень, и плодородным, как Нил в разлив.

Он поднял золотую чашу с вином.

— За молодых!

— За молодых! — подхватили гости.

Зал наполнился звоном чаш, смехом и говором. Слуги начали разносить угощения.

За царским столом царила своя атмосфера.

Фараон сидел спокойно, с лёгкой улыбкой, которая ничего не выражала, но означала всё. Он наблюдал за залом, не упуская ни одной детали: кто с кем говорит, кто пьёт слишком много, кто слишком громко смеётся. Он знал, что на таких пирах рождаются заговоры и умирают союзы.

Туя сидела рядом с мужем, прямая и величественная. Её платье переливалось золотом, на шее тяжело лежал усех из лазурита и бирюзы. Она улыбалась, но улыбка её была холодной — такой, какой она улыбалась на официальных приёмах. Она пила вино маленькими глотками и следила за племянником, который сидел напротив, рядом с Исидой.

Рамсес сидел слева от отца. Он почти не прикасался к еде — вино стояло нетронутым, мясо остывало на золотой тарелке. Взгляд его то и дело пересекал стол, устремляясь туда, где, справа от Туи, сидела Айя. Она была прекрасна — спокойная, светящаяся изнутри, будто в ней горел неугасимый свет.

Он смотрел на неё, и в груди поднималось что-то новое, что он не мог объяснить. Она была его сестрой — он знал это. Но после её танца он не мог смотреть на неё как на сестру. Он видел перед собой женщину, богиню. И он хотел, чтобы она принадлежала ему.

Он старался не смотреть на неё слишком долго — чтобы никто не заметил. Но его взгляд возвращался к ней снова и снова. Она не смотрела на него. Она смотрела на Исиду и Небу, на танцовщиц, на отца. Она не замечала его взгляда. И это было даже хуже, чем если бы она заметила и отвернулась.

Айя тоже сидела в глубокой задумчивости. Когда она закончила танец, она поймала на себе взгляд Рамсеса. И что-то в этом взгляде изменилось. Она не могла объяснить, что именно, но это что-то ей совсем не понравилось.