Трубка долго молчала, Потом Пантелеев робко спросил:

— Это розыгрыш?

— Ни разу! — заверил его я.

— Тогда откуда?

— Оттуда! — сообщил я голосом похмельного Семёна Семёныча Горбункова.

Но долго водить товарища за нос посчитал неправильным. Да он и не собирался «водиться».

— Выкладывай!

И я выложил. Пантелеев начал было неконтролируемо радоваться, потом спохватился: всё-таки щенячьи восторги не по чину будут. Скучно поблагодарил меня, дескать. так-то мы и сами были в двух шагах от разгадки, а ты только слегка ускорил события. Но в конце разговора не утерпел:

— Нет, Воронцов, ты всё-таки колдун. Ты притягиваешь события. Вот представь: одна минута — и вы могли разминуться с Комаровой, или она прошла бы где-нибудь не там, или бы ты посмотрел в другую сторону. А может быть ты эти события сам и создаешь, но не осознаёшь этого?

— Ты что, Вася, Кастанеды[1] перечитал? — неосторожно брякнул я. И сразу попался.

— Какой ещё кастанеды? — недоумился Пантелеев.

Пришлось выкручиваться. Про этого деятеля широкие народные массы в СССР пока ещё, видимо, не осведомлены. И не только широкие, но, получается, и достаточно узкие. Я наборонил что-то про тибетских шаманов, у которых будто бы обряд есть для расширения сознания с использованием неких высушенных пустых плодов, звучащих как кастаньеты. Кастанеда — кастаньеты: какая разница? Добавил многозначительно, что читал об этом в журнале «Наука и жизнь».

— А ты разве не читал?

Пантелеев не захотел выглядеть бескультурным в моих глазах и туманно подтвердил, что да, тоже вроде читал когда-то про такие дела, но его они не интересуют, вот и не запомнил. Доверие было восстановлено, и мы расстались друзьями. Подозреваю, что дальше товарищ Пантелеев включил аллюр три креста. И молодец. И правильно.

А я подумал, не слишком ли лихо истолковал бессвязные реплики Комаровой? Может, они и не об этом договаривались? Но тут же успокоил себя, что информация в любом случае полезная и дающая возможность работать дальше. А то у них там, похоже, «дупель — пусто», как говорят у нас в Одессе.

И выбросил Булочку-Комарову с её таинственным мужем из головы. Тут своих дел выше крыши.

Только вот заняться этими делами вплотную оказалось не судьба. Не успел прочитать свежий материальчик по травме некоего достойного гражданина, полученной в процессе дискуссии «на троих», как в дверь заглянула Лидочка Соколова, наша комсомолка.

— Ой, Лёша, хорошо, что ты на месте! Тут такое дело, такое дело… Часа два назад Барыкин приходил, тебя разыскивал. А сам какой-то смурной, в глаза не смотрит, всё в сторону старается косить. А потом я гляжу, мамочки ро́дные — у него синяк под глазом! Да что там синяк — целый фингалище! Чем-то замазан, но всё равно очень заметно. Так он мне кулак показывает, хорошо в коридоре никого — обед: ты молчи! Никому чтобы ни слова, только Лёшке скажи — пусть меня обязательно найдёт. Вопрос жизни и смерти. А я, дескать, на опорнике буду.

Стрекоча про всё это, Лидочка тем временем пробралась в кабинет и уселась напротив меня с завершающей многозначительной репликой:

— Вот!

Уж я-то Саньку знаю. Если у него вопрос жизни и смерти, значит влип. И влип, скорей всего, по своей традиционной линии — по женской. Получил бы, как положено настоящему милиционеру, при исполнении, так уже и материал был бы зарегистрирован, и злодей уже сидел в клетке и каялся. А не сидел бы если, так вся милиция на ушах стояла. Милицию обижать нельзя.

— Что теперь делать? — это Лидочка.

— А что делать? Ты кому-нибудь говорила? — спросил я, думая свою думку.

— Нет… пока.

— Вот и не надо. Не будем горячку пороть. Поняла?

Лидочка согласно закивала. А уже на выходе из кабинета уточнила:

— И Фёдору Палычу не говорить?

Это она про нашего замполита.

— Ему — тем более. — отрезал я.

И Лидочка упорхнула. А я задумался. Что, неужели Санька взялся за старое и получил от кого-то из обманутых мужей? А ведь вроде бы остепенился, за ум взялся. С ребенком тетешкается, с Людмилы своей пылинки сдувает. Да и я что, зря поступался своими коммунистическими принципами и идеалами, когда договаривался с родителями о крестинах Санькиного сына?

Я тяжко вздохнул, потянулся к телефону. Подтащив к себе тощенькую книжицу телефонного справочника, неизвестно зачем загрифованного под ДСП,[2] накрутил номер опорного пункта.

— Барыкин на проводе, — отозвался мой друг.

Ага, если «на проводе», значит Саня уже «плеснул на каменку». Другие-то может и не заметят, но меня не проведёшь. А вот голос унылый — не помогло, стало быть, лекарство.

— Сань, привет. Что у тебя стряслось?

— Леха, выручай! — оживился голос в телефонной трубке. — Тока не по телефону. Приходи сюда, а?

До Санькиного опорника рукой подать — минут семь быстрым шагом. Надо идти, а то как бы чего не вышло. Когда у тебя синяки на физиономии, на душе кошки скребут, а на боку «Макаров» с шестнадцатью крутобокими близнецами, всё может случиться. Мало того, что пулю в висок пустит, так и с собой прихватить кого-нибудь сможет. Были в нашей истории и такие события.

Барыкин был один. Опорный пункт, он потому и опорный, что использовать его удобно, а всё время торчать здесь не обязательно. Вот и сейчас председатель, верно, ушел по своим делам, а детские инспектора тоже на своих родных территориях, появятся позже отчёты писать да с карточками возиться.

Санька выглядел непрезентабельно — мало того, что синяк, так еще и щетина, переходящая в бороду, морда опухшая. Снять мундир, станет похож на бомжа. Синяк, похоже, тональным кремом замаскирован. Где он его и взял? У нас, насколько помню, тональные кремы еще не выпускают, он проникает в СССР откуда-то из-за «бугра», страшеннейший дефицит. Впрочем, замазывать синяки тональником бесполезно — все равно заметно.

И пребывал мой друг в глубокой прострации, свидетельством чего являлась слегка початая бутылка водки, стоявшая перед ним. Рядом — пустая рюмка. Барыкин вообще эстет. Все нормальные люди пьют либо из стаканов, либо из чашек с кружками, а у этого, вишь, рюмки в столе хранятся. И не абы какие, а граненые.

— Выпьешь со мной? — мрачно поинтересовался Санька.

Я взглянул на часы — начало шестого. Надо бы, конечно, на вечернюю оперативку к дяде Коле, а то я в последнее время частенько отлынивал от этого важного дела и рисковал исчерпать кредит доверия, так сказать. А вечерний сбор -это правильно. Это я вам как будущий начальник скажу. Как без него начальник узнает, что его армия жива, здорова, потерь не имеет и много полезного сделала за день?

А вот водки совсем не хочется. Но придется составить Саньке компанию, иначе разговора по душам может и не получиться. Ты, видишь ли, такой весь правильный и чистенький, а я дерьмо на лопате. Какое уж тут доверие.

Только сначала позвоним Джексону, пусть отмазывает меня, как может. Потому как видно мне, что получасом здесь не обойтись.

Барыкин выпил свою рюмку залпом. Выпил и я. Кивнул на синяк, проступающий сквозь тональник:

— Что стряслось? Достойный соперник нашёлся? Штаны-то успел надеть?

Санька на мой едкий сарказм не повёлся.

— Хуже. Я вчера Людку с ее бывшим застал.

— В смысле, застал? — обмер я. — В постели, что ли?

Понимаю, в жизни все бывает: увели жену от законного мужа, а та потом локти кусает, вернуться хочет. А если бывший простит, так и возвращается. Но тут-то и развод был, и официальная регистрация брака, и ребенок. Впрочем, и так бывает, когда жена возвращается к бывшему мужу вместе с ребенком от другого мужчины. Не уверен, что станут они жить долго и счастливо, но, опять-таки, за свою долгую жизнь много что повидал.

Но мне казалось, что у Людмилы с Сашкой все серьезно, по-настоящему.

— Ну, чего это в постели? — окрысился Барыкин. — Если бы в постели, убил бы сразу. И то хорошо, что пистолет до того ещё в оружейку сдал… Был бы ствол, пристрелили бы на хрен.

— Так, — хмыкнул я. — Не в постели, так почему застал? Мало ли потребовалось человеку. Документ там какой-нибудь или уточнить что. Ты же сам участковый, знаешь, какие хвосты, бывает, за бывшими супругами тянутся.