Минут через пятнадцать я знал все болевые точки вверенного этому дядьке подъезда, не очень уж мне и нужные, если по-честному, и даже получил рекомендации, к кому надо присмотреться повнимательнее. Комарова среди порекомендованных не было. Пора прощаться. Уже на пороге я пожал старшему подъездному руку и похвалил его за содействие, о чём тут же пожалел. Дядька изобразил некий жест, дескать, подожди маленько, и скрылся в глубине жилища, впрочем, тут же вернулся, почему-то в пиджаке.

Долго думать над такой метаморфозой мне не пришлось — на пиджаке блистало с пяток разнообразных значков, среди которых особо выделялись знаки «Дружинник» и «Ударник коммунистического труда». Я всем своим видом выразил всяческое почтение и пожал руку ударника ещё раз. Но это оказалось не всё. Дядька вытащил из кармана пиджака красную книжечку, почти такую же, как моя «ксива», и гордо представил её мне. На красной обложке золотыми буквами было оттиснуто: «внештатный сотрудник милиции», только герба СССР не хватало.

Я ещё раз выразил своё почтение и поинтересовался, у кого он является внештатником. Ответ меня не особо удивил — у Петра Васильевича Задорова, конечно. Что интересно, и на этой территории Пётр Васильевич тоже никогда не работал. Вот дела, подумал я, — дядя Петя и тут успел!

Обойдя ещё несколько квартир, я между делом узнал, что семья Комаровых — люди приличные, не пьющие, обходительные. Сам хозяин инженерствует на металлургическом заводе, жена работает на хлебокомбинате, что находится поблизости, женщина тихая, приветливая, дежурство по подъезду ведёт исправно, дети, два мальчишки, всегда здороваются.

На лестничной площадке я прикинул свои наработки — прелюдию можно и заканчивать, пожалуй. Теперь соседи по подъезду расскажут друг другу, что участковый и у тех был, и у этих, интересовался, не безобразничает ли кто, самогон не гонит ли, при этом ни про кого конкретно не спрашивал. «Размыл интерес» словами Пантелеева. Я помнил его наказ — выяснить обстановку в семье Комаровых на месте и, что главное, обратить внимание на поведение жены Комарова. Вот этим теперь и займёмся.

Дверь мне открыла пухленькая невысокая женщина лет сорока, вполне подходящая, чтобы стать лицом предприятия. Таких обычно рисуют на плакатах про продуктовое изобилие. Я тут же мысленно окрестил её «булочкой». По привычке начал старую песню — здрасьте, участковый такой-то, вот хожу по подъезду, проверяю паспортный режим, всех соседей уже обошёл, теперь ваша очередь.

Показалось мне или нет, только при виде человека в форме вроде как страх плеснулся в глазах «Булочки». Но даже если это было и так, то всего лишь на мгновение. С некоторой насторожённостью она пропустила меня в маленькую прихожую, настолько тесную, что вдвоём стоять там оказалось неудобно. Однако пропускать меня дальше «Булочка» не собиралась, а протиснуться мимо, не вторгшись в её ну очень даже личное пространство, было невозможно. А жаль. Я был бы совсем не против.

И вот тогда участковому нестерпимо потребовалось позвонить. Телефоны в нынешних квартирах, если уж они и были, обычно располагались в прихожей. Причина проста: когда на весь подъезд имеется всего пара-тройка счастливых обладателей такого символа комфорта, то хочешь или не хочешь, все соседи будут ломиться к тебе позвонить «по важному делу». Вот хоть на минуточку. Минуточки тут же затягивались на неопределённое время, и чтобы не испытывать неудобство от постоянного присутствия посторонних людей, аппарат обычно ставили поближе к входным дверям. Здесь же прихожая была настолько мала, что я решил: телефон находится в комнате, что мне и требовалось для того, чтобы осмотреться.

И тут оказалось, что телефона в квартире нет. Ну что ж, нам и это не преграда: я неторопливо раскрыл планшетку (не сдал её после перевода в сыщики, за что даже получил денежный начёт) и стал демонстративно осматриваться, где бы присесть. Не дура же ты, «Булочка», пригласи человека в комнату. На самом деле каждый сотрудник милиции умеет писать в любом положении: на колене, на спине товарища, да хотя бы даже вися книзу головой, но к данному случаю это отношения не имело. Никакие свои таланты я демонстрировать не планировал — мне нужно было пройти в комнату. Гражданка Комарова, наконец, поняла это и засмущалась — что это я? Проходите, товарищ участковый.

Вот, так-то лучше. Планировку квартиры я понял ещё у соседей сверху, здесь меня интересовал антураж. Все признаки благополучия налицо: хрусталь в стенке, ковёр на стене, палас на полу, золотые колечко и цепочка с кулоном на хозяйке. В квартире идеальный до скукоты порядок. Кстати, никакой мужской обуви и одежды в прихожей я не узрел, возьмём себе на заметку.

Александра Александровна (так представилась хозяйка) усадила меня к столу, а сама присела на стульчик в сторонке. Я завёл привычную волынку про паспортный режим, кто здесь проживает, все ли прописаны, кто и где сейчас находится и далее в том же духе. Оказалось, что дети на боксе — в секцию ходят, а муж ещё с работы не пришёл.

Вот оно как! По словам странной дамы он уж несколько дней, как пропал, а тут мне на голубом глазу заявляют, что муж с работы не пришёл! Интересно, однако! Я пристально, дескать, нам всё известно, посмотрел на хозяйку и понял, что она отчаянно трусит. Не надо быть сверхпсихологом, чтобы понять это: глаза бегают, на щеках красные пятна, совсем не похожие на здоровый румянец, который я наблюдал при входе в квартиру, а руки бесконтрольно теребят подол халата, от чего он приоткрыл то, что посторонним видеть вовсе не полагается.

Не выдержав моего взгляда, «Булочка» с возгласом: «Ой, у меня же молоко!» выскочила на кухню. И даже дверь закрыла, за дверью — тишина и никакого посудного бряканья. Уж не наделала бы себе чего-нибудь, потом с ушей будет не стрясти. И я ринулся следом.

Никакого молока на плите, конечно, не было. «Булочка» стояла лицом к окну и даже не повернулась на звук открывающейся кухонной двери.

— Зачем вы пришли? — глухо спросила она.

Ну вот, самое время дожимать. А упустишь момент — и всё. Второй удачи в таких случаях почти не бывает. Опомнится и будет нести какую-нибудь околесицу и клятвенно божиться, что всё так и есть, а то уйдёт в тупую молчанку, и тогда опять будет тот самый «песец». Только вот у меня наказ — снять реакцию на появление сотрудника милиции, составить своё мнение — и только, без никакой самодеятельности. Ситуацию не форсировать. Не послушаюсь, так мне же ещё и «прилететь» может — скажут, что испортил что-нибудь товарищам из «конторы». Хуже нет, чем таскать каштаны из огня для других — не мной это правило открыто.

— Так я уже сказал. Паспортный режим, — начал я, — но если у вас что-то произошло и вам нужна помощь, вы расскажите, не стесняйтесь.

Ох, Воронцов, лезешь ты за флажки, не твоё это дело, — просквозила здравая мысль. Я её тут же растоптал.

— Поругались мы с Серёжей… — хозяйка повернулась ко мне. Взгляд лихорадочный, но глаза сухие. — Сильно поругались, и он ушёл. Вот уж несколько дней как. И ночевать не приходит.

Теперь женщину не остановить. Плотина прорвана. Но я, чур, здесь не виноват.

— Он у меня не местный, родственники все в Поволжье. — продолжила между тем женщина. А знакомых я всех уже обзвонила, и больницы тоже, даже в морг ездила. Его нигде нет.

Вот тут ей полагалось бы заплакать или хотя бы всхлипнуть. — Ничего похожего. Говорит, как заученный текст пересказывает.

— А что ж вы в милицию-то не заявили? — задал я вполне соответствующий услышанному вопрос.

Александра Александровна смотрела на меня и вопроса как будто не слышала. Чего-то она там кроила в своей голове. Потом я услышал вовсе уж неожиданное:

— А вы точно-точно из милиции?

Вот тебе и на! Это на десятой минуте разговора, когда всё уже, казалось бы, ясно! Всё-таки чем-то её насторожило моё появление, но задумалась об этом она только сейчас. Так что я, пожалуй, погорячился насчёт «прорыва плотины». Не собирается «Булочка» вываливать на меня никакие потоки информации.