И было это ещё до Афганской кампании. Это потом всяческие вражьи голоса стали вещать, что именно агрессия Советского Союза против Афганистана породила неимоверный всплеск производства и распространения наркотиков в том регионе. И что наши солдаты будто бы чуть не каждый на игле сидел.

Мы в то время рассказам Громова не очень-то поверили, молодые были, глупые, да ещё по-советски наивные — дескать, заливает парень через край: разве может такое быть? Но если допустить на минутку, что Толян правду тогда рассказывал, то выходит, что такая участь в нынешней реальности досталась моему другу. Вон как он на реплику о Таджикистане отреагировал. Ну ничего, пройдёт немного времени, обживётся дома и сам всё расскажет.

На минутку меня посетила лукавая мыслишка — а что, если Громовскую историю вот прямо сейчас другу и поведать? Не называя автора, а как бы это про него самого, про Жеку? Какой эффект будет! Я коротенечко, пока Женька звучно хлебал ячменный цикорий, поразмышлял над последствиями такого шага и решил: да ну его нафиг! Лучше перейдём к нашим делишкам. Я же собирался сбегать в райотдел. Ну вот, и пойдём вместе.

По дороге я рассказал быстренько Женьке про своё житьё-бытьё, что у меня теперь не жизнь, а малина: курю бамбук и не знаю, куда деть свободное время. При словах «курю бамбук» Женька с недоумением посмотрел на меня (поотвык от моего «новояза»), потом, видимо, догадался, что это может значить, и бросил реплику:

— Ну, Лёха, не устаю удивляться, и откуда в тебе это?

— Талант. — скромно ответствовал я и продолжил вводить друга в курс дела: про свою ссылку, про раскрытие кражи пальто, которое вместо облегчения принесло кучу дополнительных хлопот, про Нину, не желающую меня видеть.

Джексон слушал внимательно, насколько это можно сделать во время ходьбы. На тихой улочке Менделеева машин почти не было, и шум не мешал, но косой противный дождик и порывистый ветер то и дело заставляли отворачивать лица, и часть слов улетала в никуда. Не особо-то поговоришь на чувствительные темы в таких условиях.

К Рябинину я на сей раз не пошёл — всё хорошо в меру. Пошёл к Балашову и Женьку за собой потащил, шепнув, что он как раз сейчас мне и потребуется.

Балашов оказался на месте, и я счёл это за добрый знак. Он завистливо посмотрел на Женькин загар.

— Где такой поймал?

— В Крыму, — сообразно своей легенде как можно обыденнее ответил Женька и слегка насторожился.

Но дальше копать эту тему Балашов не стал и переключился на меня.

— Что там у тебя?

Я выложил на стол перед следователем все характеристики и пристально уставился на него (Рябинина-то я уже приучил, по какому делу ему надоедаю). Следователь недовольно поморщился:

— Ну что ты, право дело, меня гипнотизируешь? Прекратил я твоё пальто, по семёрке и прекратил, осталось характеристики приложить да у прокурора подписать — и все дела. Хотел вон Полетаеву вызывать, чтобы забирала своё добро.

Он кивнул в угол с наваленными в кучу прямо на полу вещдоками. Я взглянул — прямо кощунство какое-то: пальто Нины валяется в таких скотских условиях.

— Не вызвал ещё? — поторопился я с вопросом.

Балашов отрицательно покачал головой.

Я указал ему на принесённые только что бумаги:

— Так вот характеристики-то, целых три. На Героя соцтруда можно представлять. Только не забудь, пожалуйста, после прокуратуры не в товарищеский суд, а майору Корзинкину…

Следователь опять поморщился:

— Ну уж это, ты меня извини, не моё дело. Я постановление с сопроводиловкой секретарю отдам и даже прослежу, чтобы она исходящий при мне поставила. А дальше думай сам, как быть. И вообще, считай, что твоего сомнительного предложения я не слышал.

Нет, положительно сегодня замечательный день! Пасмурный, дождливый, но зато всё — в руку: и комендант, и Жека, и Балашов. То, что следователь отмежевался от моей авантюры, так и правильно сделал — чего ради он будет тут в подельники ко мне записываться? Но идёт-то всё по плану, и даже пропавший друг объявился, да как удачно! Сейчас я его загружу. Осталось только насчёт пальто договориться.

— Сергей Сергеич, а давай мы (я кивнул на Джексона) добровольно, по широте душ наших, пальто потерпевшей возвратим и даже расписку в получении предоставим. Сегодня же. Ведь правда?

Я повернулся к Женьке. А тот уже начал прикидывать, чем обернётся моё заявление именно для него, по лицу было видно. Но подводить меня не стал и утвердительно покивал головой, мол, какие вопросы — конечно!

Следователи — народ ушлый (как и сыщики, впрочем), и если обнаруживается возможность сделать что-то чужими руками, да ещё безнаказанно — так это они всегда «за». Балашов был хорошим следователем, и от использования такой формулы отказываться не стал.

Я вытащил пальто из позорной кучи и потребовал у следователя бечёвку перевязать. Тот порылся в ящиках стола, но ничего подходящего не нашёл и развёл руками — не взыщи, мол. Ситуацию спас Джексон. Он вдруг вытащил из кармана упаковку бинта и протянул мне. Пойдёт, решил я, но упаковку предоставил другу.

— Увязывай, как для себя. Тебе ведь нести пальто придётся. А мне тут пока надо кое-что сделать.

Джексон обалдел от такой моей наглости и что-то провозгласил в том духе, что друзьям, конечно, помогать надо, но очень полезно и периодически стряхивать их с собственной шеи, когда те начинают терять чувство меры. Я на эту критику не повёлся, да что там, даже внимания не обратил. У меня была другая задача — сочинить Нине записку.

Я устроился за пустующий стол, выцыганил у Балашова лист бумаги (тот долго упирался, бумага всегда в большом дефиците, наконец, расщедрился на пол-листа) и взялся за творчество. Сначала всё пошло хорошо. Я размашисто начал:

«Нина! (подчеркнул) Передаю Вам Ваше, — сначала слово „ваше“ написал с маленькой буквы, потом подумал немного и исправил, — пальто».

Но дальше дело застопорилось. Мне казалось важным лаконично, буквально одним предложением выразить всю несправедливость нанесённой мне обиды, горькую досаду, уязвлённое чувство собственного достоинства, великодушие настоящего мужчины, который выше всяких там глупостей и дело своё выполнил — пальто нашёл, несмотря на грязные инсинуации. И вообще: мужчины не плачут, мужчины огорчаются. Хотелось, чтобы, прочитав записку, Нина тут же поняла, насколько она была неправа и раскаялась. И принесла это раскаяние мне — первая. А я бы мудро и слегка грустно улыбнулся и…

В этом месте мои фантазии нарушил Джексон. Он стоял с готовым свёртком и уже не первый раз, судя по всему, спрашивал у меня, не пора ли топать? И я дописал своё письмо так:

«Я сдержал своё слово и теперь исчезаю из Вашей жизни. Желаю счастья. — подумал маленько и приписал ещё несколько слов. — И научиться отличать правду от кривды».

Слово «кривда» мне очень понравилось — нетривиально звучит и небанальность автора хорошо демонстрирует. Но когда перечитал записку в целом, огорчился — вот так всегда: в замыслах великие идеи, а напишешь — суета какая-то и мелочь. Свернул листок, подсунул его под бинтовую перевязку и наказал Джексону беречь записку изо всех сил, если хочет остаться моим другом.

Я бы, наверное, тут же и перешёл к подробному инструктажу на предмет, как передать пальто, что сказать обязательно, а что не говорить ни в коем случае, но тут в кабинет робко зашёл какой-то посетитель, и Балашов откровенно обрадовался, что нас можно, наконец, вытурить без зазрения совести.

Пришлось переместиться в Женькин кабинет, где я и совершил свой нудный инструктаж. Женька слушал тоскливо мои указания, потом заявил:

— Я, честно говоря, надеялся, что приеду, а ты уже выздоровел и пребываешь в ясном уме. Ошибался, наивный! Тебя ещё больше забрало. Может всё-таки попробуешь посмотреть на вещи рационально? Ну не любовь это никакая, а капризное самолюбие. Пострадать тебе хочется…

Выстрелил свою речь Женька стремительно и, на всякий случай, отошёл. Понимал, что второй раз ему к этому разговору вернуться не получится. А я понимал, что со стороны моё поведение и выглядит именно как блажь. Только было мне на это абсолютно фиолетово. Но зря друг мой беспокоится, нападать на него я не собирался. Он был нужен мне живым и дееспособным.