На дорогу ушло как раз тридцать минут, прибыл с запасом, но меня, на удивление, приняли вовремя.

Следователь прокуратуры в светлой рубашке с короткими рукавами. Зато мундир с петлицами — один просвет и четыре звездочки, означающими, что хозяин юрист первого класса, висит на плечиках рядом.

Кожевников Петр Семенович был очень мной недоволен.

— Алексей Николаевич, я вас неоднократно просил, чтобы вы, в том случае, если что-нибудь вспомните, немедленно сообщили мне. И что вы мне на это скажете?

О своей линии поведения я вчера немного поразмышлял, но беда в том, что так и не пришел к чему-то определенному. Самому себе я могу объяснить, что я просто решил использовать элемент внезапности, а вот как это пояснить следователю?

— Видите ли, — старательно изобразил я смущение, — я не был уверен в личности того, кто совершил на меня покушение. Поэтому, прежде чем делать какие-то заявления следователю прокуратуры, решил сам проверить.

— А зачем вам самому проверять? — вскинул брови следователь. — Вы должны были либо позвонить мне, сообщить о своих подозрениях, либо доложить своему непосредственному начальнику. На крайний случай, сообщить в уголовный розыск. Вы не инспектор уголовного розыска, чтобы расследовать преступления. Тем более, если преступление совершено в отношении вас.

— А если бы гражданин оказался невиновным? — пожал я плечами. — Предположим, я сообщаю о своих подозрениях вам, вы вызываете его на допрос…

— Я бы не стал вызывать его на допрос, — перебил меня Кожевников. Покровительственно улыбнувшись, сказал: — Я бы отдал распоряжение уголовному розыску, они бы проверили гражданина Бурмагина на причастность к данному преступлению.

Ага, а мне потом с уголовным розыском работать. Представляю, как бы отреагировал тот же Джексон, если бы ему позвонили из прокуратуры и сказали — мол, тут ваш потерпевший звонил, который участковый, есть у него подозреваемый, надо инфу проверить. Да Митрофанов бы потом со мной год не здоровался.

— А что это меняет? — хмыкнул я. — Я сообщаю вам, вы даете поручение, уголовный розыск проверяет подозреваемого, а Бурмагин оказывается не при делах? Допустим — он в этот день вообще уезжал в Шексну, или на охоту ходил. Я бы тогда и человека безвинного подставил, и время ваше просто так отнял. Предположим — мое подозрение оказалось фейком, а вы Бурмагина на допрос вызвали. Петр Семенович, вы бы мне за такое сказали спасибо?

— Чем подозрение оказалось? — вытаращился следак. — Фейком?

Ну вот, опять прокол! Привык, понимаете ли, что это слово в моем времени используют и где надо, и где не надо. А время бы у прокуратуры я не отнял. Если бы Джексону не удалось расколоть Бурмагина, то какой смысл тягать его к следаку? А Джексону, при всем его таланте, скорее всего и не удалось бы.

— Виноват, — быстренько покаялся я, а потом соврал: — Я ведь собираюсь в юридический поступать, а с английским беда. Вчера вечером учебник листал, заработался малость. А фейк, по-английски, недостоверная информация.

Следователь удивленно посмотрел на меня, похлопал глазами. Видимо, пытался вспомнить — какие он сам сдавал экзамены при поступлении? Интересно, а Кожевников что заканчивал? Гражданский вуз или наш, вроде Высшей школы милиции?

— Хорошо, примем вашу версию, — махнул рукой следователь.

Это он о чем? О том, что я вчера учил английский и малость переучился, или о том, что я не хотел возводить напраслину на невинного человека?

Но следователь уже вкладывал в пишущую машинку бланк «Протокола допроса свидетеля». Сразу же перебив слово «свидетеля» буквой «х», впечатал сверху «потерпевшего». А в прошлый раз он записывал мои показания авторучкой. С чего бы вдруг? И пишмашкой товарищ следак мастерски владеет. Вон, это же навык нужен, чтобы попасть в отпечатанные в типографии строчки.

Быстренько впечатав мои анкетные данные, Петр Семенович принялся задавать мне вопросы, с ловкостью опытной секретарши, вроде моей Аллочки (ну, теперь-то уже бывшей моей) фиксируя в протоколе ответы.

— По существу заданных мне вопросов могу сообщить следующее, — вежливо подсказал я прокурорскому работнику, — вчера, то есть семнадцатого июля я пришел к выводу, что единственным человеком, который хотел бы причинить мне телесные повреждения — или убить, мог быть только гражданин Бурмагин…

А дальше я высказал свои «подозрения», которые сумел сформулировать. Главное, чтобы не ляпнуть что-то такое, странное — например, про информацию, полученную мной в восемьдесят восьмом году.

Но я был предельно краток, изложив лишь историю изъятия ружья, а также мои соображения о недовольство гражданина Бурмагина.

— Во время изъятия ружья гражданин Бурмагин вам угрожал? — поинтересовался прокурор. — В какой форме это было? В словесной? Что конкретно говорил Бурмагин? Угрожал ли он убийством?

То, что Бурмагин мог выражать угрозы только в словесной форме, оно понятно. А в какой же еще? Ну, жестами мог показывать свое недовольство. Кулак продемонстрировать. Но где же мне вспомнить — угрожал ли Бурмагин, нет ли? Я ведь даже не помню — а изымал ли я ружье в присутствие самого хозяина, или там находилась его жена? Да и то, как я ездил забирать ружье — тоже не помню. Судя по выписке из разрешительной системы, ружье я изъял двадцатого мая, когда Бурмагин уже вышел из КПЗ. Но не помню я ни хозяина оружия, ни его лысины. Где уж за сорок-то с лишним лет запомнить каждую угрозу, что пришлось выслушать?

Соврать, что ли? Но врать не стану. И не в моих привычках так мелко врать, да и смысла нет. Так следователю и сказал — не помню.

— Значит, так и запишем, — констатировал Петр Семенович и принялся стучать по клавишам, проговаривая вслух: — Я не уверен, что подозреваемый Бурмагин мне угрожал.

Следователь кивал, а я рассказывал, как вчера пришел на квартиру к гражданину Бурмагину, принялся расспрашивать его о совершенном преступлении. И все было чинно-благородно, со всеми вытекающими.

А вот после того, как я убедился, что мои подозрения подтвердились, посоветовал ему отправиться в отдел милиции и написать явку с повинной.

Кое о чем я умолчал. Например, что на лестничной площадке был еще и мой коллега — участковый инспектор Барыкин. Только, зачем это говорить? Санька, как свидетель, ничего не знает, но если я его упомяну, то следак обязательно потащит моего друга на допрос. Ни к чему доставлять приятелю лишние хлопоты.

— И это все? — скептически хмыкнул Кожевников, когда я закончил рассказ.

— За исключением того, что я поведал гражданину Бурмагину о неотвратимости наказания за совершенное преступление. И что если он виновен в совершении тяжкого преступления, то его рано или поздно отыщут и привлекут к уголовной ответственности. Поэтому, я посоветовал подозреваемому сделать добровольное признание.

— То есть, вы не угрожали подозреваемому смертью и не грозились, что его найдут и убьют?

— Нет, убийством подозреваемому я точно не угрожал, — покачал я головой. А вот про мою фразу, что Бурмагина чрез два года ждет смерть, я умолчал. Скажу — так точно следователь посчитает ее как угрозу.

— Ну, может быть, что вы пригрозили Бурмагину вгорячах. Все-таки, вы встретили человека, который вас едва не убил? Вас вполне можно понять. Ну, Алексей Николаевич?

Петр Семенович, юрист 1 класса, смотрел на меня отеческим взглядом. А глазенки у него были такие добрые-добрые, ласковые-ласковые. Вот, не захочешь признаваться, а придется. Мне даже и неудобно стало, что признаваться не в чем.

— Еще раз могу повторить, что карами или убийством я подозреваемому не угрожал, но то, что его найдут — о том говорил. Но речь шла опять-таки о неотвратимости наказания, потому что если Бурмагин сбежит, то его объявят во Всесоюзный розыск, а там его все равно отыщут. Кстати, могу привести пример из собственной практики, — слегка оживился я и принялся рассказывать: — К нам в отделение поступила ориентировка из Ялты, на ранее судимого Гаврикова. Якобы, он может скрываться у родственников на улице Металлистов. Я прошелся по домам, показал ориентировку, мне сообщили, что есть такой гражданин, скрывается. В результате Гавриков был задержан и этапирован в Крым. Так что, Бурмагина бы отыскали хоть в тундре, а хоть в Грузии.