После решения Церковного совета Машина призыва перестала быть запретным чудом, к которому допускались только избранные служители в сопровождении старших жрецов, и окончательно стала тем, чем Аврел хотел её сделать с первой минуты после своего пробуждения в чужом теле. рабочим механизмом, которому не нужны благоговение, песнопения, долгие обряды и осторожные уговоры тех, кто боится самого результата. В зале больше не звучали молитвенные хоры, не горели лишние светильники, не стояли почётные свидетели из храмовых родов, не появлялись советники, желавшие собственными глазами убедиться, что Церковь по-прежнему управляет тем, что она вызвала из-за предела. Здесь оставались только те, кто требовался для работы. эфиристы у контуров, лекари у места закрепления, служители накопителей, писцы с журналами, храмовая стража у внутренних дверей, несколько помощников Аврела и люди, доставленные из тюрем, лечебниц и особых помещений ожидания, где им уже зачитали решение, подтвердили статус и объяснили, что обратного пути у процедуры нет.
Аврел почти перестал подниматься в верхний храм. Он спал в небольшой комнате за стеной машинного зала, ел там же из общего котла, принимал краткие доклады от служб, не вставая из-за стола, и возвращался к Машине так быстро, словно всё, что происходило за пределами нижних уровней, было шумом, который можно учитывать только в той мере, в какой он влияет на количество поступающих тел, запас накопителей и предел износа основных колец.
Патриарх видел в этом и пользу, и угрозу, потому что прежний Аврел, каким бы честолюбивым, резким и фанатичным он ни был, всё-таки оставался сыном Лаорна, человеком храмовой закалки, воспитанным среди монахов, послушников, церковных таинств и церковной политики, а этот Аврел двигался через те же залы с внешностью сына, говорил его голосом, помнил нужные имена, узнавал служителей, но смотрел на Церковь как на огромный инструмент, пригодный для решения задачи, и ни разу за последние недели не спросил о том, что чувствуют люди наверху.
К началу второй зимней декады порядок работы уже отладили настолько, что утренний доклад занимал меньше пяти минут. На стол Аврела ложились журнал процедур за прошедшие сутки, ведомость расхода накопителей, отчёт лекарей о состоянии выживших носителей, сводка эфиристов по нагрузке на линии питания и кольца пространственного искажения, список тел, признанных непригодными ещё до процедуры, и отдельная папка с теми, кого предстояло провести через Машину в течение следующей смены. Аврел просматривал эти бумаги не как жрец, ищущий знамение, и не как учёный, радующийся новой удаче, а как начальник арсенала, сверявшего выпуск, брак, расход материалов и темп работы, потому что война уже началась в его расчётах, хотя первые шардальские десантники ещё не ступили на берег Ларнаса.
За последние сутки провели больше сотни включений, и Аврел, задержавшись на итоговой строке, не стал спрашивать, почему погибших снова оказалось много. Он знал это лучше лекарей и лучше эфиристов. Большинство человеческих тел не выдерживало не самой сущности, а момента первичной перестройки, когда вызванное из-за предела существо пыталось закрепиться в нервных узлах, каналах и жизненной основе носителя, а прежние удерживающие контуры Машины, рассчитанные на совсем иной порядок призыва, начинали сопротивляться тому, что теперь должно было стать главным результатом. Сначала они пытались заставить сущность принять тело, потом Аврел изменил принцип и заставил Машину менять тело под сущность, и именно после этого процент успешных внедрений начал расти, но даже теперь, каждый удачный носитель стоил десятков разрушенных оболочек, нескольких израсходованных кристаллических колец и всё более заметного износа внутренних структур.
— Третье кольцо снова держало нагрузку выше расчётной, — сказал старший эфирист, когда Аврел отложил ведомость и поднял взгляд на схему, висевшую у правой стены. — Мы снизили поток на семь единиц, как вы приказали ночью, но на последующей серии всё равно пришлось сбрасывать часть потока через аварийный ствол.
— Это потому что вы снижали подачу после начала закрепления, — ответил Аврел, проведя пальцем по строке, где была отмечена неудачная попытка с почти завершившейся перестройкой. — Сегодня сделаете иначе. Первичный удар оставить прежним, сброс открыть до входа сущности в носителя, удержание вести не через третье кольцо, а через связку второго и пятого. Если тело начнёт разрушаться раньше шестого деления, не пытайтесь спасать оболочку, она уже потеряна. Если продержится дольше, дайте лекарям возможность попытаться спасти тело.
Старший эфирист записал распоряжение без возражений, хотя ещё месяц назад любой из его предшественников потребовал бы объяснения, подтверждения Совета, дополнительной молитвы у Храма Призыва и печати Патриарха на каждую правку, затрагивающую главные контуры Машины. Теперь таких разговоров не осталось. Запреты сняли, препоны убрали, служителям приказали подчиняться Предвестнику, и все, кто находился на нижних уровнях достаточно долго, уже успели понять. Аврел не прощает не потому, что гневается, а потому, что не видит смысла оставлять в рабочем зале человека, который замедляет процесс из страха перед решением.
Новую группу тел привели после проверки накопителей. Храмовая стража двигалась спокойно, без лишней грубости, но и без той показной мягкости, которой люди иногда прикрывают собственное участие в страшном деле. Перед Машиной оказывались не лучшие сыновья Ларнаса, не молодые жрецы, не добровольцы из старых храмовых родов, готовые отдать себя ради великой цели, а те, кого Церковь после долгих споров всё-таки согласилась признать расходоным материалом. Преступники, осуждённые к казни, и безнадёжно больные из храмовых лечебниц, для кого лекари не имели больше средств помощи и которые сами подписали согласие, когда им предложили не исцеление, а возможность послужить Церкви перед смертью и щедрые выплаты родственникам. Такая формулировка успокаивала многих наверху. Внизу она почти ничего не меняла, потому что Машина не различала вину, раскаяние, страх, веру, ненависть и надежду; она принимала тело, проводила через него силу и либо получала носителя, либо оставляла лекарям и служителям кучу быстро разлагающихся останков.
Писец у левого стола открыл первое дело и, не глядя на человека, которого поставили у края внутреннего круга, ровным голосом зачитал то, что требовалось для допуска.
— Мужчина, сорок девять лет, осуждён на смерть. Приговор утверждён храмовым судом и гражданской палатой.
Аврел не посмотрел на осуждённого уже закреплённого в лежанке, мощными ремнями. В прежней обрядовой логике жрец должен был бы спросить имя, принять последнее слово, дать возможность молитвы или хотя бы отметить перед богами, что человек вступает в круг с осознанием своей участи, но всё это принадлежало верхнему храму, а нижний уровень работал по иному порядку. Имя оставалось в деле, вина была установлена судом, статус подтверждён печатями, а Машине требовалась не исповедь, а носитель.
— Начинайте, — сказал Аврел.
Эфиристы включили машину, внутренние кольца засияли мягким светом, воздух над кругом словно стал плотнее, лекари замерли у своих постов, готовые вмешаться только тогда, когда им разрешат, и несколько секунд ничего не происходило, кроме того едва уловимого изменения тишины, которое все здесь уже научились узнавать раньше любого прибора. Потом тело в круге выгнулось так, словно его пытались одновременно удержать и разорвать изнутри, свет на третьем контуре вздрогнул, старший эфирист успел открыть аварийный сброс раньше, чем нагрузка ушла за предел, но на четвёртом делении оболочка потеряла связность, и Аврел, даже не меняя выражения лица, коротким жестом приказал прекратить удержание.
Лекари подошли только после того, как поток полностью ушёл в сброс. Писец сделал отметку. Служители увезли каталку где лежало нечто бесформенное, а эфиристы проверили целостность колец. Следующего подвели почти сразу, потому что срывы больше не считались поводом для остановки всей смены, если Машина сохраняла рабочее состояние и накопители не требовали замены.
