В дальнем углу уже сидел один из лучших менталистов города, человек с ничем не примечательной внешностью и глазами, в которых отсутствовало всё, кроме аккуратного профессионального интереса. Таких людей обычно за глаза называют «мозгокрутами», в присутствии — только «господин магистр».

— Задача, — спокойно пояснил Кушер, — превратить последние три года в яркую и радостную кашу. Всё, что касается вызова, подготовки, обмена, всех проверок крови, подписей, доставок… — он перечислял, не заглядывая в записи. — Чтоб если завтра любой другой мозгокрут полезет к вам в голову, он нашёл там максимум историю бурного романа с поварихой в столовой и пару незаконных азартных игр.

Процедура заняла несколько часов. Маг, осторожно, словно хирург, проходился по слоям памяти, снимая крючки, сбивая метки, замазывая яркие линии. Где-то подбрасывал ложные детали, где-то размывал лица, менял последовательность событий. На выходе у каждого из этих людей за последние три года в голове оставался набор ярких цветных клякс, из которых собрать стройную картину мог бы разве что очень талантливый художник, но не следователь.

Теперь уже никакому менталисту — ни из Сыска, ни из Внутренней Безопасности — не вытащить из них ничего путного и порочащего молодого графа.

За окончивших сеанс Кушер доплатил, как за опасную операцию, и, провожая последнего, вдруг поймал себя на том, что чувствует не облегчение, а странное удовлетворение. Не только прикрыл чужой тыл, но и свой.

— Старею, — пробормотал он, наливая себе в бокал что-то очень выдержанное. — Начинаю делать хорошие поступки не только потому, что так выгоднее, но и потому что умнее.

Но циник внутри него тут же поправил. «Выгодно тоже. Очень. Потому что, если этот мальчик когда-нибудь упрётся в край и начнёт искать глазами, на кого встать — хорошо бы, чтобы твоя тень была в списке тех, кто когда-то помог, а не тех, кто когда-то пытался его подставить».

Кушер был уверен, что при необходимости граф не откажет в помощи. Как минимум потому что они остаются нужны друг другу и могут стать ещё полезнее. Ардор умел воевать, ломать и защищать. Кушер умел строить, маскировать и уводить с линии огня тех, кто нужен.

Слишком удобное совпадение, чтобы выбрасывать его из рук только потому, что страшно, — решил он и, глотнув, чуть усмехнулся:

— Ладно, мальчик. Ты там воюй, режь своих циркачей и чемпионов. А я пока подержу для тебя тыл в чистоте. На всякий случай.

И ещё одним сверхзаинтересованным зрителем была принцесса Эльга, ненаследная дочь короля Логриса Девятого. Двенадцать лет — самый разгул ураганных штормов в девичьей головке, когда вчерашние куклы ещё лежат на полке, но уже раздражают своей бесполостью.

Она, сладко жмурясь от неприличных картинок, рисуемых буйной фантазией, листала газеты и журналы, впитывая в себя все новости о молодом офицере, и остро, до зубного скрежета, завидовала дочери герцога Зальта. Та может позволить себе открыто встречаться с НИМ. Сидеть с ним за одним столом. Ездить в одной машине. Дышать одним воздухом, не получая за это нотаций от воспитательницы и косых взглядов от отца.

А под кудрями светло-золотых волос, заплетённых в положенные придворным этикетом косы и ленты, словно полуденные пчёлы лениво роились мысли, подозрительно похожие на картинки из «Тайн опочивальни» Ламриссы Тальго — книги, абсолютно не предназначенной для принцесс двенадцати лет, но тем более желанной.

Книжку она выкрала из корзинки какой-то неосторожной служанки. Вернее, сначала служанка «совершенно случайно» забыла её под подушкой в комнатке при спальне Эльги, а уже потом принцесса «случайно обнаружила» и, подумав примерно полсекунды, решила, что судьба сама послала ей учебник по… важным вопросам.

На обложке витиеватым шрифтом значилось: «Тайны опочивальни, или чему не учат в Благородных Академиях». Внутри было много тонких намёков, совсем нетонких описаний и изрядное количество весьма физиологически-точных иллюстраций, от которых у приличной гувернантки случился бы удар с переходом в кому.

Эльга читала, заливаясь краской, и одновременно не могла оторваться. Каждая новая глава расширяла горизонты, причём совсем не географические.

Теперь, читая о дуэлях и операциях барона–графа, она совершенно спокойно совместила эти два мира в своей голове. В её личной вселенной герой Пустошей, разумеется, выглядел не только замечательным рубакой, но и безусловным знатоком всех «тайн опочивальни». Иначе какой же он герой?

Когда она натыкалась в тексте на сухую фразу: «Старший лейтенант Увир прибыл на приём в сопровождении…», мозг автоматически дорисовывал: «…а дальше они ушли в отель, где…», — и тут фантазия, напоённая Ламриссой, начинала выдавать такие сцены, что даже сама принцесса иногда хваталась за щёки и шёпотом говорила себе: — Нельзя. Мне всего двенадцать. — Пауза. — но это пока!

Благосклонности юной принцессы, по всем канонам «высокого этикета», добивались принцы соседних королевств, сыновья герцогов, несколько особенно самоуверенных маркизов, и даже один молодой король из Великого Герцогства Харгон — стройный, надушенный и с таким взглядом, будто выбирает фрукты на базаре.

Но все они выглядели комнатными собачками по сравнению с волкодавом.

С гладкой шерстью, дорогими ошейниками и безупречными манерами, и их легко представить сидящими у ног, с бантиком и миской молока. А вот граф–егерь с боевыми орденами у неё в голове выглядел матёрым хищником, молча смотревшим на всех, кто приближается к хозяйке.

— Они все какие-то… восковые. Словно фрукты в миске у учителя рисования, — ворчала она как-то Гарде, своей любимой служанке, совершенно уверенной, что принцесса жалуется на новый журнал мод. — А он… — И замолкала, потому что слово «настоящий» в её двенадцать явно означало совсем не то, что в этикете.

Конечно, принцесса и подумать не могла, что книга ей «подсунута» по приказу её воспитательницы, старшей камер-фрейлины Нариссы Залдо. Той самой, что умела одним движением брови остановить истерику, одним словом — придать любому решению короля вид «естественного порядка вещей» и была искренне уверена: «если чему-то девочку не научишь ты, её этому научит кто-то другой, и, скорее всего, сделает это из рук вон плохо».

Нарисса давно полагала, что юной особе уже пора знать, как и откуда появляются дети, и главное, что не все мужчины в этом процессе одинаково полезны. В её понимании воспитание невесты высокого ранга включало не только умение вести беседу за столом, вовремя промолчать, и не упасть в обморок, когда муж, слегка навеселе, начнёт требовать от супруги как минимум быть не хуже тех девиц, к которым он привык делат это до брака.

А сильные мира сего, по её опыту, были весьма развращены доступностью девиц. Дворовые, актрисы, певички, жёны не слишком щепетильных купцов — всё это формировало такой «стандарт ожиданий», что потом в браке многие вполне приличные девушки оказывались в шоке.

Камер-фрейлина искренне считала, что лучше пусть принцесса прочитает уныло-пошлую Ламриссу под одеялом, краснея и хихикая, но хотя бы будет иметь общее представление, что к чему, когда окажется в брачной опочивальне.

Поэтому Ламрисса Тальго появилась в нужном месте и в нужное время с точностью хорошо спланированной операции.

Принцесса же была свято уверена, что «она сама добыла запретное знание», никто об этом не догадывается, и что теперь она гораздо взрослее, чем все эти глупенькие кузины, которые до сих пор думают, что дети появляются «по милости богов» и «после свадьбы».

А где-то наверху, наблюдая за тем, как она в третий раз перечитывает одну и ту же сцену с «гордым воином и хрупкой графиней», Нарисса Залдо только медленно потёрла переносицу и подумала:

«Ладно. Теперь главное — чтобы она не решила лично побежать спасать этого вашего егеря от всех этих дур. А то знаю я этих девочек с книгами…» Хотя… егерь и правда хорош, а став графом его ценность возросла многократно.