Форма сидела на нём как влитая. Даже без знаков различия и блестящих железок в его облике присутствовало то, что в военной среде читалось как «свой». И конечно, заходя в дом дворянского собрания, он ощущал на себе десятки взглядов. Любопытных, оценивающих, иногда откровенно недовольных.

Суд заседал в специально выделенном зале. Высокие потолки с лепниной, стены, обитые тёмной тканью, чтобы не отвлекать, и мощные светильники, дававшие ровный рассеянный свет без резких бликов. Три четверти зала занимал амфитеатр для зрителей. Ряды кресел, обитых мягким коричневым бархатом, в которых уже рассаживались дворяне. Офицеры и пара десятков дам из тех, кто мог себе позволить присутствовать. Здесь любили зрелища, и ценили редкие сценарии.

Справа и слева от высокого места судьи, подковой располагались два ограждённых пространства ‑ загончики для сторон: истца, ответчика и их юристов. Низкие резные барьеры отделяли их от остального зала, подчёркивая: сейчас они ‑ под прицелом внимания и судей, и зрителей. А слева от судьи у стены на возвышении чуть ниже судейского — места для пятнадцати членов судейской коллегии — офицеров — дворян, участвующих в рассмотрении дела.

Судьёй в этом дворянском суде бессменно уже много лет заседал герцог Улангар ‑ человек, о котором в армии говорили с уважением, а иногда и с осторожностью. Когда‑то он обменял ужасы бесконечной войны на мир и процветание своего герцогства. Провёл его через тяжёлые реформы, интеграцию в королевство и превращение из самостоятельного военного узла в крупный областной центр.

Годы сделали его достаточно мудрым, чтобы в этой жизни по‑настоящему ничего не бояться. Седые волосы аккуратно уложены, лицо ‑ испещрено морщинами, но в глазах по‑прежнему жила жёсткая, выцветшая от времени, но не потухшая сила. Он видел кровь, дворцовые интриги, бессмысленные смерти, и пустые дуэли из‑за ущемлённого эго. Именно поэтому выбор его в качестве судьи выглядел более чем естественно. он оставался одним из немногих, кто мог отличить настоящую честь от показной, а принцип ‑ от каприза.

Ардор, проходя за майором к своему месту, ощущал, как пространство зала чуть сгущается вокруг ‑ как если бы на него навели невидимый прицел. Он чувствовал лёгкое волнение, но под ним находилось нечто более твёрдое. Любопытство, готовность и странное, удовольствие от незнакомой ранее ситуации, где он чувствовал себя абсолютно в праве.

Майор Санги успел не только обменяться парой фраз с приятелями у входа, но и незаметно передать одному из них толстый конверт с заключениями, справками и важными бумагами по делу. Всё делалось буднично, без лишних жестов: старые сослуживцы переглянулись, короткий кивок ‑ и конверт исчез в кожаной папке.

Вскоре распорядитель, подтянутый мужчина в чёрном сюртуке с серебряным шнуром, громко объявил:

‑ Прошу всех пройти в зал заседаний. Суд дворянской чести начинается.

Дело об избиении десятка солдат и сержантов в казарме учебного полка уже несколько дней гуляло по армейской среде, обрастая слухами и приукрашенными подробностями. «Новенький раскатал полказармы», «курсанта пытались проучить, а отъехали в больничку сами» И у каждого своя версия схватки. Поэтому в зале почти не осталось свободных мест.

В амфитеатре разместились юристы штаба Корпуса, дивизии, представители гражданской и военной прессы ‑ люди с блокнотами, диктофонами, входящими в обиход камерами дальногляда и внимательными глазами, отлавливающими детали для завтрашних полос. Скучающие дамы в шёлках и кружевах, пришедшие «посмотреть на скандал», оживлённо переговаривались, обмениваясь свежими слухами. А в отдельном секторе сидели родители избитых солдат и сержантов. Напряжённые лица, злость, обида, тревога… для них история стала не «анекдотом из казармы», а крайне болезненным ударом по собственному роду и репутации.

Шорох затих, когда в зал вошёл судья и члены коллегии. Все встали.

После коротких формальностей первым выступал истец.

Граф Гарсан поднялся с места медленно и плавно словно актёр. Одет он был тщательно: чёрный с серебром камзол, подчёркивающий стройность фигуры, чёрные брюки, аккуратные сапожки из мягкой кожи, на шее ‑ ярко‑алый шарф, бросающийся в глаза. При подъёме тихо звякнула шпага в золочёных ножнах ‑ звук был одновременно и украшением, и напоминанием о праве на дуэль.

Он вышел к трибуне и, выдержав паузу, заговорил.

‑ Судья, ‑ он чётко поклонился герцогу Улангару. ‑ Судейская коллегия, ‑ склонил голову перед заседателями.

Голос у него был поставленный, с правильными интонациями человека, привыкшего говорить на публику.

‑ Я имею честь от имени всех пострадавших огласить иск к защите чести, достоинства и погашения материальных претензий к барону Увиру, ‑ начал он, делая лёгкий акцент на слове «барону», ‑ напавшему на своих товарищей, нанеся им тяжелейшие травмы и сделав это с особым цинизмом.

Он слегка отступил, повернув голову так, чтобы его профиль был хорошо виден залу.

‑ Я настаиваю на выплате бароном компенсации за унижение чести и достоинства, компенсации затрат на лечение и штрафа за нанесённое оскорбление, ‑ закончил Гарсан, выдержав паузу на каждом «компенсация».

Граф, закончив говорить, молча поклонился судье и так же размеренно вернулся на своё место. В воздухе повисло натянутое молчание: одни ждали ответа, другие ‑ ошибки.

Герцог перевёл взгляд на Ардора.

‑ У вас есть что сказать, барон Увир? ‑ спросил он, спокойно, без давления.

‑ Да, судья, ‑ Ардор поднялся и прошёл к трибуне. Движения неторопливые, без показной аффектации. Он остановился, положил ладони на края трибуны и коротко поклонился. ‑ Судья. Судейская коллегия.

Он говорил ровно, без аффектации как граф, с монолитной уверенностью и внутренним достоинством. В этом голосе чувствовался человек, привыкший докладывать факты, а не показывать спектакль.

‑ Сейчас я выскажу ряд замечаний, уже зафиксированных в документах, которые я вижу на столе у членов коллегии, ‑ продолжил он и вновь слегка поклонился в сторону судей. ‑ Итак, десять военнослужащих, через час после отбоя, пришли в казарму первой учебной роты учебного полка, неся с собой ножи, стальные палки и дубинки.

‑ Я протестую! ‑ граф вскочил со своего места, голос его резанул по залу.

Герцог даже не поморщился. Он повернулся к одному из членов коллегии ‑ полковнику Зарго, представителю армейского командования.

‑ Это так? ‑ Спросил судья, словно уточняя погоду.

‑ Да, судья, ‑ полковник Зарго кивнул и бросил взгляд на документы, лежавшие перед ним. ‑ Подтверждено пятьюдесятью свидетелями. Показания курсантов и дежурных совпадают. Оружие приобщено к делу.

‑ Сядьте, граф, ‑ герцог перевёл взгляд на Гарсана. ‑ Протест отклонён. Продолжайте, барон.

Гарсан, скрипнув зубами, сел. В зале кто‑то чуть заметно усмехнулся, кто‑то, наоборот, напрягся сильнее.

‑ Затем, ‑ продолжил Ардор, ‑ они остановились у моей кровати, встав полукругом.

Он не повышал голоса, и каждая фраза ложилась ровно словно стежок в строчку.

‑ Когда я встал с кровати, один из них напал с ножом.

Судья вновь посмотрел на полковника. Тот уже держал в руках одну из папок.

‑ Сержант Корун, хозяйственный взвод учебного полка, ‑ отчеканил Зарго. ‑ Нож приобщён к делу, находится в пакете номер три. На лезвии ‑ следы ткани и крови самого сержанта, что подтверждает выводы медицинского отчёта о характере ранений.

В зале прокатился лёгкий шёпот. Кому‑то стало особенно не по себе: слова «сам напал» и «собственным ножом» создавали не тот образ жертвы, к которому подводили родители и граф.

В зале возник лёгкий шум: кто‑то неловко кашлянул, заскрипел стул, прошёл гул приглушённых голосов. Несколько молодых лейтенантов переглянулись; старшие офицеры, наоборот, замкнулись, пряча отношение к делу за отработанной непроницаемостью.

Барон говорил ровно, почти сухо, но именно эта сухость раздражала часть присутствующих сильнее любых оправданий.