— Беспредел! Опять «РЖД» издеваются!

— Да! Зимой замерзаем в этой электричке, а к лету она и вовсе ехать не может!

Информационное поле было сильно искажено. Из-за криков людей я даже не мог проанализировать, что происходит в первых вагонах.

/Эмоциональный фон окружающей толпы: смешанный. Доминируют: тревога, раздражение, любопытство. Признаков паники не зафиксировано/

Что ж, это уже хорошо. С толпой в режиме паники работать в разы сложнее. А вот тревожная, но управляемая группа порой даже бывает полезна. Если вдруг выяснится, что нам нужно действовать сообща, чтобы выбраться из этой ситуации, я легко смогу направить людей в нужное русло.

С паникёрами так бы не вышло.

В тамбуре между вагонами стоял молодой парень в спецодежде. Явно сотрудник «РЖД». На вид ему лет двадцать пять, весь трясётся. Никак не может успокоится. Я сразу понял, что это помощник машиниста.

Он растерянно вертел в руках рацию.

— Алло, диспетчер? — его голос дрожал. — Приём! Семнадцатый, повторите, пожалуйста…

— Что случилось? — спокойно спросил я.

Он вздрогнул, а затем резко повернулся ко мне.

— Гражданин, пройдите в вагон, пожалуйста. Мы сейчас урегулируем ситуацию, — произнёс он, пытаясь придать голосу нотки уверенности. Но я понимал, что он и сам в свои слова не верит.

— Я врач. Психиатр. Но и первую помощь оказывать могу, если что, — объяснил я. — И если я правильно всё понял, ваш машинист только что выпрыгнул из кабины и убежал в лес. Так?

Помощник машиниста открыл рот. Больше меня выгонять он не хотел. Система указала, что парень испытал глубокое облегчение. Видимо, как раз врача он и надеялся встретить.

— Что произошло? — повторил вопрос я.

— Я… я сам не понял! — он вытер пот со лба, взгляд парня бегал из стороны в сторону. То на меня смотрел, то на лес. — Иваныч включил экстренное торможение. Я не сразу понял почему. Обзор у меня хуже, чем у него. Потом только увидел, что на путях человек лежит. До него, наверное, метров пятьдесят было. Чудом остановились. Ещё бы секунда промедления и… — он махнул рукой. — А Иваныч, как остановил состав — даже с места не сдвинулся. Сидел, молчал. Я ему говорю, мол, пойдём проверим! А он… Доктор, он на меня посмотрел так, будто первый раз в жизни увидел. А затем резко выскочил и убежал!

— Он что-нибудь сказал перед этим?

— Да, всего одну фразу, — ответил помощник. — Сказал: «Только бы не снова».

Ага… Вот всё и начинает складываться в полноценную картину.

«Только бы не снова». Это как минимум один случай в прошлом. И, судя по реакции, тот случай закончился плохо.

У машинистов, к сожалению, такие ситуации бывают чаще, чем многие думают. Такая уж профессия. От происшествий на путях никуда не денешься. И сам машинист на исход повлиять не может. Максимум, что может сделать — резко затормозить.

Бывает, человек оказывается на рельсах по неосторожности. Или кто-нибудь пьяный падает прямо у переезда. И каждый такой случай оседает у машиниста в голове. Это серьёзная психотравма.

Затормозить поезд за десять метров до столкновения невозможно физически. Машинист это знает. Но человеческая психика устроена иначе. Всё равно подсознательно многие люди в таких ситуациях потом винят себя.

И я точно знаю — если такой случай был, а потом, спустя годы, повторяется похожая картина, психологическая травма пробуждается. Запускается защитный механизм. И в таком состоянии человек может вести себя неадекватно. Например, просто убежать.

Да уж… Классика. Только в жизни такая ситуация переносится совсем не так, как на страницах учебников. Я с такими пациентами ещё не сталкивался, поскольку в будущем, откуда я пришёл, технику безопасности на путях довели до идеала.

В прошлом же пока что есть над чем поработать…

— Как зовут машиниста? — спросил я.

— Сергей Иванович Голубев.

— Возраст?

— Да… Где-то лет пятьдесят ему, — засомневался помощник.

Я старался опрашивать его быстро, чтобы ещё успеть к человеку, который находится на путях.

— У него раньше случались инциденты на железной дороге? — уточнил я.

Помощник замялся.

— Я… слышал, что… Да, было дело. Давно, ещё до того, как меня приняли. Иваныч после этого полгода не работал. На комиссиях допуск получил, но в депо все знают, что не оправился он.

Всё сходится. Я мысленно поставил предварительный диагноз: острое стрессовое расстройство с диссоциативной реакцией бегства на фоне отсроченного ПТСР. Проще говоря — последствия травмы.

— Хорошо, — я застегнул ветровку. — Сейчас порядок такой. Я выхожу на пути и проверяю человека впереди. Вы — звоните в скорую. Сообщаете координаты. И со своими свяжитесь, чтобы поезда задержали, пока мы тут разбираемся. Машинисту нужна помощь, но он сейчас далеко не уйдёт — через пять-десять минут паника у него спадёт, и он засядет где-нибудь под деревом. Главное — не пугать его и не гнаться толпой. После того, как разберусь с лежащим — пойду за вашим Иванычем сам.

— Вы… один?

— Один. У меня для этого профильное образование. У вас — нет. Не обижайтесь, но в таком состоянии человек на чужой голос реагирует плохо. На голос врача — чуть лучше. Договорились?

Помощник кивнул. Кажется, ему стало даже немного легче — оттого, что появился кто-то, кто говорил уверенно.

Я вышел на подножку и спрыгнул вниз, под ногами хрустнул гравий.

В вагоне за спиной кто-то прижался к стеклу. Соколова. Смотрит во все глаза, в руках телефон — снимает или просто держит для связи, отсюда не разобрать.

В своём репертуаре! Лишь бы набрать себе материалов для статьи. Ладно, меня это не касается. Моё дело — помогать людям.

Я подбежал к первому пациенту. На путях лежал мужчина лет сорока, в потрёпанной куртке, без шапки. Лицо в ссадинах, губы синеватые. От него за метр несло перегаром.

/Объект: мужчина, возраст 38–42. Состояние: тяжёлое алкогольное опьянение, переохлаждение лёгкой степени. Дыхание поверхностное. Пульс: 56, нитевидный. Травмы: ушиб правой височной области, без явных переломов. Угроза жизни: средняя. Без медицинской помощи в течение часа — прогрессия гипотермии/

Жив. Не знаю, откуда он свалился на наши головы, но ему крупно повезло. Машинист отреагировал моментально, так ещё и в поезде оказался врач. Другим сотрудникам поезда он сообщить не успел, как понимаю. Или специально медлил, по каким-то своим причинам. Только поэтому я оказался здесь первым. Но не сомневаюсь, что через пару минут будет уже толпа.

Я смогу сделать всё необходимое, чтобы он продержался до приезда скорой.

Перевернул его на бок, в устойчивое положение. Освободил воротник. Проверил, нет ли во рту посторонних предметов. Людей с интоксикацией всегда лучше класть на бок. Если вдруг во сне человека затошнит — есть риск захлебнуться. Видимо, шёл по путям, поскользнулся, ударился головой — и уснул там, где упал. Классическая картина.

Я обернулся. Помощник машиниста уже шёл ко мне, прижимая телефон к уху. А за ним и другие работники «РЖД».

— Скорая выехала из Татищево! Будут через двадцать минут! — крикнул он.

— Хорошо. Стойте здесь. Не отходите, контролируйте дыхание. Если перестанет дышать или пульс пропадёт — переворачивайте на спину. Делайте массаж, тридцать нажатий к двум искусственным вдохам. Поняли?

— Понял, я этому обучен, — кивнул парень.

— Отлично. А я — за машинистом.

Я снова посмотрел в сторону леса. Туда, куда убежал Сергей Иванович. Опушка начиналась метрах в двадцати от насыпи. Дальше — сосны, подлесок, заросли молодой осины.

Где-то там, среди этих деревьев и прячется машинист.

Найти его — задача номер один. Не успокоить, не вернуть на работу. Просто найти и удержать рядом. Потому что человек в остром диссоциативном состоянии опасен сам для себя. Может убежать далеко в лес, ободраться о ветки, провалиться в овраг, упасть в реку — вариантов множество. Сознание у него сейчас работает рывками. Может включиться через десять минут, может — через час. И от того, в каком состоянии и в каком месте он «проснётся», зависит остальное.