Стужа взяла колдуна за безвольно обвисшую руку. Кожа его была мозолистой и обветренной, давно не знавшей ласки. А снежный путник все брел и брел, падал, но поднимался и продолжал путь до тех пор, пока вокруг него снег не сложился в странно знакомые холмы и реку, пока дома не стали походить на те, что строят в Смородине, и пока не показался вдали лес сизого цвета, укутанный вечной зимою.

– Это… ты? – тихо спросила Стужа.

Мороз будто очнулся ото сна. Махнул головой, и образы исчезли. Лишь напоследок мелькнула в смерче тонкая девичья фигурка да будто бы раздался крик. Рука колдуна похолодела, и он отнял ее, а после сказал:

– Ты, верно, замерзла. Я кисельку возьму.

Низко опустив голову, он пошел туда, где стоял огромный котел, а в берестяные чашки лился горячий вар. Походка у него была ровно такая же, как у всадника, сброшенного конем и добредшего до Сизого леса.

– А ты что не веселишься?

Недолго Стуже довелось постоять в одиночестве. Почти что сразу подскочил к ней человечек малого росточка, едва до колена достававший. Шапка у него была непростая – точно с большого гриба снял и на голову нахлобучил, а ступни и ладони огромные, больше, чем у самого Мороза. Руки человечка касались земли, и, передвигаясь, он опирался на них так же часто, как на ноги.

– Дух перехватило, – улыбнулась девка. – Столько плясать мне прежде не доводилось. Часто так у вас?

– Нечасто, дочка, нечасто, – скрипуче засмеялся подгрибовник. – Когда луна светит ярко да ноги сами в пляс просятся, тогда, стало быть, и пора. А ты что же, дочка, – человечек приподнял шапку и цепко оглядел Стужу, – прежде в Сизом лесу не бывала?

Врать Стужа была не обучена.

– Не бывала и о веселье вашем слыхом не слыхивала. Меня, – она помедлила, решая, как назвать Мороза, – друг… Да, друг привел.

Человечек покачал седой головой, а потом резко подпрыгнул – до того высоко, что Стужа только ахнула. Подпрыгнул и царапнул ее по щеке. Вроде легонько, а засаднило.

– Что творишь, нелюдь?!

А человечек пожевал губами, разглядывая каплю крови, оставшуюся на ногте.

– Ты что же, дочка, из людцев? Не дело в наш лес людям ходить. Коли она узнает…

– Кто узнает?

Но подгрибовник сунул палец в рот, смакуя девичью кровь.

– Ах вот оно что… – задумчиво протянул он. – Ну добро, добро… Сразу сказала бы, что ты из наших.

И был таков. Стужа метнулась за человечком следом, но тот уже нырнул в хоровод – не сыщешь. И Мороз как раз подоспел. С собой он нес две высокие берестяные чашки.

– Пей, – велел он.

Вот же колдун! Предлагал и приказывал одним тоном. Даже прощения не просил, а требовал. Подчинилась Стужа и на сей раз. Киселек был сладок и густ, от него по телу разлилось тепло, а кончики озябших пальцев закололо. Мороз подождал, пока девкина чашка опустеет, и отдал ей свою тоже.

– А ты? Замерзнешь…

– Замерз давным-давно. Теперь уж мне никакая зима не страшна.

На эти слова лес отозвался недовольным гулом, и Стужа поежилась.

– Приветил меня. Дома поселил. На праздник привел. Про тебя в Смородине иное сказывали…

– Что же? – пригладил бороду Мороз. Будто сам не знал…

Вместо ответа Стужа спросила:

– Почто ты не убил меня сразу?

Давненько стоило об том господина попытать, но прежде к нему и подступиться было боязно, а сегодня колдун всего боле походил на человека.

– А что, надо было? – хмыкнул он.

– Прежде никто из Сизого леса не возвращался…

– Прежде никто не мог продержаться здесь и дня. А ты живешь уже месяц и до сих пор…

– Что?

Стужа извернулась, чтобы заглянуть Морозу в глаза. В черные и жуткие, в которых прежде она лишь злость видела. Но нынче… Нынче в них тлела застарелая тоска.

– До сих пор живешь вот, – скомканно закончил он и отвернулся.

Девицу разве что на части не рвало, столько вопросов крутилось на языке. Но если чему и научила ее мачеха, так это помалкивать, когда с тобой речей вести не желают. И обдумывать опосля. Она поднесла берестяную чашку к губам и сделала большой глоток.

А Мороз и хотел бы – не ответил. Нашлась для него иная работенка: не поделили что-то медведь с зайцами. Косолапый не то ненароком ушастого зашиб, не то лапу отдавил, но шум поднялся такой, как будто хвост вырвал. Медведь замахнулся на вражину, но не заметил летящую над ним колдовку и сбил тяжелой лапой. Та угодила прямо в кострище – так и полетели в стороны рыжие брызги! Кому тулуп подпалили, кого головешкой задело, кого просто огнем ожгло. Началась суматоха, а веселая складная песня, лившаяся по лесу, сменилась бранью да криками. Пуще прежнего побелели покойники, зарылся в сугроб подгрибовник, забрался на дерево нечистик с длиннющими когтистыми лапами и оттуда засверкал круглыми золотыми очами. Поди найди виноватого!

Но Мороз разбираться, кто прав, не стал. Густые брови его шевельнулись, сошлись на переносице, а зычный окрик перекрыл визг:

– А ну-ка разошлись!

Ледяной посох ударил землю, и из нее острыми зубьями показались льдины. Мигом драчуны по разные стороны поляны разбежались.

– Кто здесь из праздника зарубу делает? Не бывать такому в моем лесу!

Из сугроба высунулась грибная голова, и старик пискнул:

– В твоем лесу?

Медведь, чудом не напоровшийся на льдину, обиженно проревел:

– Давно ли тот лес твоим стал?

Колдун повернулся всем телом:

– Повтори.

Медведь вжал голову в плечи, но слова сказаны, и их подхватили другие.

– Ты взял власть не по праву, – негромко сказала колдовка с крысиным хвостом. Испачканная золой, в подпаленных одеждах, она, казалось, вылезла из-под земли. – Потому в одиночку удержать ее не можешь.

– Не могу? Уж не хочешь ли проверить?

Над ледяным посохом закрутился смерч, а колдовка попятилась, прячась в толпе.

Мороз перекинул посох из руки в руку:

– Никак кто-то готов разделить мою ношу? Есть среди вас тот, кто удержит холодные ветра? Что молчите? Страшно? А так и должно быть, потому что я Мороз, я властитель здешних мест. И зима покорилась не кому-то из вас, а мне. Кто супротив меня готов выступить? А, косолапый? На, держи посох! Коли удержишь, я тебе слова не скажу!

Колдун подбросил посох кверху, поймал за самый конец и подал медведю, но тот отпрянул, как от ядовитого жала.

– Ну тебя! Придумал тоже…

Мороз недобро сощурился:

– Тогда быть тебе ледяной статуей остальным в назидание!

Посох помчался вперед, двоедушник заслонился руками. Расписная личина слетела наземь, а под нею оказалось лицо совсем юного, еще безусого парня. Стужа закричала что есть мочи, но разве удар остановишь криком? Однако ледяное жало цели не достигло: Мороз остановил оружие прежде, чем оно коснулось груди. Посмотрел на девицу странным долгим взглядом и вдруг отставил посох в сторону. Тот встал ровно, хоть и не опирался ни на что.

– Надобно мне ледышками всех вас обратить, – задумчиво протянул колдун, – да праздник портить неохота.

Он в два движения скинул кожух, шевельнул плечами.

– Что встали, ну? Охота мне косточки размять да перед девкой покрасоваться! Подходи, кому силой померяться любо! Да не боитесь, колдовать не стану. И без колдовства уложу любого.

Нечистики переглянулись. С самим Морозом один на один сойтись боязно, однако и кулаки чешутся. А ну как взаправду получится указать выскочке, что не только ему Сизый лес принадлежит?

Тут снова подал голос подгрибовник:

– Ты, сынок, прежде дела не хвались. Дело надобно наперед сделать.

Он не без труда выкарабкался из сугроба и поковылял к колдуну. Тот опустился на одно колено и усмехнулся:

– Ты-то куда лезешь, старый? Я ж тебя на одну руку положу, а другой прихлопну.

Подгрибовник покачал седой головой:

– Борода у меня и верно подлиннее твоей будет. Зато выбелена она временем, а не холодом. А где время, там мудрость.

– И дурость старческая, – поддакнул Мороз.

На то подгрибовник не ответил. Оперся длинными руками о землю и подал тело вперед. Удар вышел хороший, Мороз едва в сторону отшатнулся, подняться не успев. Взрыхлил утоптанный снег каблуками, как бороной, вскочил и заулыбался: