– Напугалась?

Стужа ответила:

– Нет. – А сама еще крепче прильнула к колдуну. – Разве в чаще живет кто-то?

– Я вот живу, – спокойно ответил Мороз.

«Ты-то нелюдь», – чуть было не вырвалось у Стужи, да девка вовремя прикусила язык.

– В Сизый лес нет доброй дороги, его стороной обходят, а кто по глупости забредал, того живым уже не видали… А тут музыка…

– А кто сказал, – недобро усмехнулся Мороз, – что музыку только живые играют?

И шагнул в непроходимые заросли елок. Те приподняли тяжелые мохнатые лапы, пропуская господина; колдовской посох скакнул следом, как привязанный. Снег посыпался сверху сплошной стеной, но пред Морозом расступился, словно кто занавески раздвинул. И Стуже открылся совсем иной лес.

Сызмальства дзяды[39] стращали ее и остальную малышню: не ходите, мол, к Сизому лесу, не то беда приключится. В чаще лишь Мороз обитает, одинокий да злой. Богатырь Без Имени заключил его в ловушку давным-давно, и колдун мается, не в силах вырваться. Лишь иногда, коли дневное светило недодаст тепла, а небесные пряхи отвлекутся, Мороз высунется из западни да попортит водоемы и озимые посевы. И тогда надобно отпоить его кровью девичьей невинной, дабы не бесчинствовал.

Сызмальства знала Стужа, что нет в ледяном царствии ничего хорошего: ни жизни, ни света, ни цвета. А вышло так, что ошибались и девица, и старики мудрые. Потому что посреди страшной чащи горел огромный костер, а вокруг него скакали, плясали да пели на все лады существа в ярких одеяниях – алых, рыжих, золотых. Лица их скрывали расписные личины – какая с улыбкой, а какая и со злобным оскалом, – но руки и ноги были не человечьими. Мелькали копыта, лапы да пушистые лисьи хвосты, людские наряды топорщились там, где хребты причудливо изгибались и колени гнулись в обратную сторону.

Мороз опустил свою ношу, но Стужа намертво вцепилась в его кожух:

– Кто это?

Коса норовила встать дыбом: от чужого ликования делалось жутко и по-колдовски весело.

– Неужто не узнала? Вы ведь с ними бок о бок столетиями живете и прозвания им придумываете.

– Это… нечисть?

Мороз басовито захохотал:

– Тебе виднее. Но промеж собой они зовутся безлюдинцами. Вон тот низкорослый, с бородой до пят, обитает в ваших избах. Вон та образина из реки вылезла. А вон те… Видишь, милуются? И вовсе людьми были, да померли и покоя не нашли. Есть и зверье: лисы, зайцы, медведь…

Косолапого Стужа и сама узнала. Личина у него была человечья, с нарисованным румянцем да чернеными бровями, подпоясанная рубаха и рукавицы, но заместо портков – мощные мохнатые ноги. Медведь играл на свирели и лихо отплясывал, подпрыгивая и ударяя в воздухе одной когтистой лапой о другую.

– Никак перевертыши! – ахнула Стужа.

А Мороз поправил:

– Двоедушники[40]. В чаще им тесно, но и в деревнях места не находится. Вот и слоняются меж тем и другим… И лишь в такую ночь, как сегодня, надевают маски, чтобы принять свое истинное обличье.

Пламя расписывало лес багряными красками, делало острее тени и открывало сокрытое, робко, издали, касалось лица снежного колдуна, и Стуже чудилось, будто то неуловимо меняется. Разглаживаются усталые морщины, тает иней на бровях, темнеет борода. Огонь теплился в глубине черных глаз-угольев. Несмелый, почти потухший, но все еще живой.

Дрова в костре трещали и плевались, в воздух то и дело взлетал пепел. Он порхал, догорая на холоде, и оседал на тулупах и шерсти пляшущих. Одинокая искра долетела и туда, где стояли Мороз со Стужей. Нерешительно покрутилась и наконец, как усталая бабочка, опустилась на щеку колдуна. Не успев подумать, Стужа смахнула ее ладонью. Щека у Мороза была теплая – видно, костром нагрелась. Он медленно повернул голову:

– Что?

– Там… – Стужа отчаянно покраснела. – Пепел…

Край рта колдуна изогнулся: не то горькая улыбка, не то судорога.

– В самом деле… – задумчиво протянул он и слегка подтолкнул девку в спину. – Так что, идешь?

– Куда?!

– Как куда? Плясать. Али на вечерках в своей деревне тоже по темным углам пряталась?

Стужа закусила губу. Стыд сказать, но на вечерках дома она не плясала ни разу. Оттого, что не звали ее никогда… Нанушку звали, и та часто упрямилась: не пойду, мол, без сестрицы. Но Стуже сразу было ясно, что никто не ждал ее. А если бы и ждал, так для того только, чтобы подшутить.

– Я… Да. Не… – Она едва слышно прошептала: – Не умею… Я отсюда погляжу, можно?

Но Мороз нахмурился и отрезал:

– Нельзя.

Подхватил ее в подмышках, приподнял, стряхнув снегоступы, и поставил мягкие валяные сапожки на свои огромные колдовские сапоги. Всем телом пришлось Стуже припасть к нему, чтобы не свалиться, встать на носочки, обхватить за шею. А Мороз обнял ее в поясе: вырывать станут – не вырвут! И пошел в пляс.

Быстрее, быстрее, быстрее! Скрип снега, треск поленьев, свист, смех, ропот пламени, свирель и жалейка, гусли и бубны – все смешалось в единую песнь. Страшную тем, что затмевала рассудок, отнимала память и заглушала тяжкие думы. Оставался лишь танец – безумный, пряный, терпкий и пьяный! Ладони Мороза горячи – сквозь тулуп жгутся, а дыхание, колючее, влажное, оседало инеем на разрумянившихся щеках Стужи. А как ловок, как быстр он стал! Ни следа усталости и тяжести, что вечно давили на плечи зимнему колдуну. Уже и держаться, стоять девице не нужно было – знай крепче прижимайся к широкой груди да слушай биение сердца, бухающего о ребра с такой силой, что вот-вот проломит.

Стужа отклонилась назад и заливисто захохотала. Так легко, так безумно стало! Мороз поднял ее в воздух и закружил, а она раскинула руки. Слетел с головы убрус, растрепалась коса, белоснежные волосы разметались по спине. И вместе с чудищем, что без надобности опасались упоминать в деревне, они кружились, вплетаясь в узор хоровода, добавляя свои голоса в песню, по-колдовски жуткую, но такую прекрасную!

Удары пламени терзали темное низкое небо, всполохи жара сменялись холодом, а после опять уступали теплу. Мороз наклонился к девице. Лик его, суровый и строгий, в свете огня казался выточенным из дерева, как те личины. Поди угадай, маска то или настоящий облик. Колдун убрал волоски, налипшие на взопревшее чело Стужи, поправил и затянул убрус, да без толку: тот снова свалился, стоило девке крутануться.

– Откуда ж ты такая? – только и спросил он.

Но Стужа не услышала: все ее существо заполнила музыка. Она лишь глядела, как шевелятся тонкие губы в обрамлении заиндевевшей бороды. Глядела – и не могла наглядеться. И не было ничего вокруг ни в Сизом лесу, ни в целом мире.

Разыгравшись, одна из плясуний оторвалась от хоровода. То, верно, была колдовка. Она скакнула прямо в костер, но не выпрыгнула с другой его стороны, а вместе с языками пламени взмыла вверх. Огонь заботливо поддерживал ее, и плясунья шагала по нему, как по ступенькам крыльца, а торчащий из-под поневы длинный гладкий хвост навроде крысиного заметал следы.

– Чудеса! – выдохнула Стужа.

Не забыть бы поутру увиденное. Эдакое диво, может, один раз на всю жизнь только и выпадает. Девка потянула Мороза за рукав:

– А ты так можешь?

Тот усмехнулся:

– Так – не могу. Могу лучше.

Поманил волшебный посох, что стоял воткнутый в сугроб, ровно никому не нужная палка, и стукнул одним его концом о землю, а другим начертил в воздухе круг.

Ночь была лунная, безоблачная. Но, повинуясь приказу, пошел снег. Только не с неба на землю, а с земли да вверх. Он поднимался, закручивался причудливыми вихрями и складывался в картины: то серебряный конь пронесется сквозь пургу, спасая всадника, то красные девки заведут танок[41], размахивая платками да лентами в косах, то откуда ни возьмись вырастут дома, краше которых Стужа и представить не могла, – высокие, с куполами на крышах и цветными льдинками в резных ставнях. Образы плыли над поляной и таяли, достигая костра, но заместо них приходили новые. Шаловливые зверолюди с заячьими ушами высоко прыгали, чтобы достать их. Одному удалось, и снежная девка затанцевала с ним вместе, но, приблизившись к пламени, обратилась водою. Морозное кружево свивалось в диковинные полотна над головами. Колдун глядел на них и сам не заметил, как нахмурился, и картины стали делаться все страшнее. Вот всадник упал с верного коня, и тот поволок его за собой; вот девки завизжали и разбежались, вспугнутые невидимой угрозой; вот разрушились высокие дома, и от стен остались лишь развалины. А одинокий всадник побрел сквозь метель, закрываясь локтем от пронизывающего ветра.