– А! Змеёныш!

И повалился вперёд лицом, так и не опустив занесённых рук. А Соколок вновь обратился в безвинного младенца, и Шулла поспешила замотать его в одеяльце.

– Может и змеёныш, – сплюнула она на покойника, – но зато наш!

Шуллиному мужу тоже пришлось несладко. Что уж греха таить, в том, что лиходеи нашли дорогу в Гадючий яр, лишь старосты вина была, и он об том ни на удар сердца не забывал. Потому бился всех злее да в первом ряду. Всё ж осталась в нём прадедова шляшеская кровь! Не исчезла, а лишь спала доселе! Как дошло до дела, Первак оказался бойцом каких поискать – неумелым, но свирепым. Он крутился со своею сохой, то колол, то бил, то резал. И никто не мог приблизиться к нему меньше, чем на длину рассохи.

– На! На, получи угощение, на! – приговаривал староста. Все, кто видел его в тот день, могли поклясться, что таким счастливым Первак бывал лишь когда особенно хорошо подходило тесто для пирогов.

Однако ж не только свои разглядели в старосте бойца. Противники тоже докумекали, что Первак мёртвым на пороге ляжет, а в свою избу злодеев не впустит. И тот из них, кто лучше прочих обращался с луком, натянул тетиву…

– Первак!!!

Василёк заметил, кинулся наперерез, вопя, упреждая. Куда там! Ор стоял такой, что в ушах звенело!

Вжих!

Изменила удача Васильку… Никого боле не задела стрела, не вильнула под случайным ударом, не ушла в землю. Целился наконечник Перваку в спину, а вошёл, плавно и ласково, под сердце кукушонку. Василёк напоследок взмахнул цепом и рухнул как подкошенный. Тут только Первак обернулся. Закричал – беспомощно и дико, отпихнул разбойника, походя пожелавшего добить Василька.

Закричала и Звенигласка. Уронила руки, из ладоней выскользнули камешки, заготовленные для броска. И прямо сквозь битву, не глядя по сторонам, пошла к любому.

***

Почуяв, что добыча ускользает, Змеевица припала к земле и зашипела. Не уйти чужакам! С нею вместе зашипела каждая змея на Гадючьем яре, а обитало их на острове видимо-невидимо!

«Златоглазые сестрицы! Откликнитесь на зов, ходите до меня! Выбирайтесь из-под колод, выползайте на жаркий слепящий свет, травите, душите, гоните ворогов прочь!» – безмолвно призвала Ирга.

Старая жаба, вырастившая на своей спине целый остров, услышала молитву и пошевелилась. Вспучилось болото, собирая в морщины деревянные мостки, накренились деревья в Лихоборе, вздрогнула, задышала нора волхвицы. Змеи выползли из нор. И потекли к деревеньке, где уже смешались свои и чужие, друзья и враги.

***

Звенигласка сидела подле раненого Василька, дрожащими руками ловила сочащуюся из раны кровь. Вас разомкнул побелевшие губы:

– Спасайся… Мне-то уже всё едино…

– Нет, хоть моя! С тобой лягу, не покину, не проси!

Горючие слёзы ослепили её, а и если бы и видела ползущих мимо змей, Звенигласка с места бы не сдвинулась.

– Змеи… – прохрипел Василёк.

И верно: яровчан гадюки не трогали, но чужаков…

– Пусть! – прокричала Звенигласка. – Пусть ужалят, пусть убьют! Я с тобой в Тень отправлюсь!

Холодные гибкие тела скользили мимо них чёрным ручьём. Звенигласка опустила в тот ручей руку и зажмурилась. Пальцы пощекотал раздвоенный язык, но ядовитые клыки не пронзили кожу. Звенигласка неверяще подняла руку к глазам, а Василёк, прежде чем испустить дух, счастливо вздохнул:

– Наша… Теперь – наша…

***

Те немногие разбойники, кто успел прорваться в старостину избу, может, от змеевицы и спрятались, но не от вездесущих гадюк. Змеи просачивались меж досок в полу, заползали под одёжу, выжидали у печи и лавок тех, кто мнил уберечься на высоте. И резкими бросками перекусывали нити жизни злодеев. Никого не пропустили, ни одного не оставили без ядовитого поцелуя.

Мало-помалу гадючий поток иссяк, обнажая тела чужаков. Яровчане опасливо перекликивались, выясняя, кто уцелел, и стягивались к медячку, где творилась своя битва. Змеелов баюкал в объятиях змеевицу – не то обнимал, не то душил. Она извивалась, пытаясь вонзить в него ядовитые зубы, а он держал её за шею и челюсть, не позволяя раскрыть рта.

– Не уходи, не уходи, Ирга! Сердце моё…

В жёлтых глазах едва тлел изумрудный огонёк. Быть может его пламень разгорится вновь? Колдун развернул её и, заглянув в глаза, прильнул к узким измазанным ядом губам.

Прогнившие деревянные мостки покачивались на чёрной живой реке. Той рекой было несметное число змей и змеевиц, бывших когда-то людьми, но лишившихся рассудка. Мостки тонули в этой реке и разваливались под ногами. Один неверный шаг – и ухнешь во тьму, не выберешься… А впереди, закрыв глаза и раскинув руки в стороны, стояла она.

– Ирга!

Она вздрогнула и сказала:

– Нет.

А после бросилась бежать. Змеелов помчался за нею. По мокрым доскам, по неверной опоре, проваливаясь и оскальзываясь.

– Ирга! И-и-ирга-а-а!

Он бежал, задыхаясь, царапая ногтями шрам против сердца, а тот горел и ныл, словно только что колдуна проткнули раскалённым прутом.

– Вернись ко мне!

Она остановилась. Но не потому, что он докричался. Ирга остановилась там, где мостки ныряли вниз, во тьму. Нырнуть ли за ними вослед? Она стала на последней дощечке, качнулась из стороны в сторону. Змеелов взмолился:

– Не надо…

Она обернулась через плечо.

– Почему?

– Потому что я прошу тебя. Вернись.

– К чему мне возвращаться? К брату? Так у него жена есть. И сын. В деревню? Они видели меня змеёй и боле не приблизятся.

– Но и кукушонком не назовут, – неловко пошутил колдун.

Ирга согласилась:

– Не назовут. Некого будет называть. Я отправлюсь туда, где мне место. Матушка зовёт, слышишь?

Она опустилась на колени, всматриваясь в чёрную муть. Из неё на Иргу глядела змеевица.

– Не к ним, – с усилием произнёс колдун. – Не к ним. Вернись… ко мне.

Ирга кончиками пальцев коснулась отражения. Оно не пропало в водовороте ряби, лишь по-кошачьи сощурилось, как если бы было живым.

– К тебе… Ты убил меня, – укорила она.

– И сам надеялся умереть следом!

Он сделал ещё шаг, но мостки предательски просели. Чёрная муть облизала Ирге колени.

– Ты ненавидишь меня, – шепнула Ирга.

– Я себя ненавижу! За то, что был слеп, оставаясь зрячим! За то, что на тебя глядел и не видел… Не понимал! Позволь исправить всё…

– Нечего исправлять. Я убила тех людей и об том не жалею. Я как она, да? Как Асса?

– Нет. И никогда не была. А я был глупцом, что не видел этого. Ты, ты видела правильно! И Безлюдье и… всё вокруг. А я смотрел лишь в собственное прогнившее нутро! Вернись со мной. Иргой или змеевицей – мне всё едино. Вернись, я буду любить тебя!

Ирга поднялась во весь рост.

– Не будешь, – горько усмехнулась она, занося ногу для последнего шага. – У тебя же нет сердца, колдун.

Змеелов стиснул зубы.

– Нет… Но будет. – Он запрокинул голову и закричал так громко, как только мог. Впалая грудь отозвалась резью. – Где ты?!! Ты слышишь меня, верно?! Ты везде на этом острове, пропитанном Безлюдьем! Услышь же меня и прими последнюю жертву! Я сам назначил цену, когда купил у тебя колдовство, пусть так же будет и теперь. Забери всю мою силу.

Руки вспыхнули зелёным огнём. Змеелов поднял их к глазам, задержав лишь на запылали, а после приложил к векам пылающие ладони.

– Забери всю мою силу и имя! Верни мне сердце!

Запахло горелым мясом.

– Нет!

Ирга вскрикнула и кинулась к колдуну, силясь отнять его руки от лица. Отражение её осталось на месте.

– Остановись!

Тот, кто больше не звался Змееловом, выдавил:

– Я смогу любить тебя так, как ты заслуживаешь.

Ирге почудилось, что и она тоже ослепла: всё погрузилось в кромешную тьму, а следом засияло ярко-ярко. Свет сочился из груди колдуна, подсвечивал рёбра и тонкую кожу, покрытую шрамами. Свет исходил от красного, как раскалённый уголь, сердца.