– Он умрёт, – поняла Ирга страшное.

Но Василёк её ужаса не разделил. Лишь виновато опустил голову.

– Ты знал?! Знал!

Брат переступил с ноги на ногу. Змеелов в самом деле открыл ему правду перед битвой. И это не Ирга его, это Василёк держал сестру крепко-крепко, чтобы не вырвалась и не помешала. Потому что Змеелов собрался избавить Гадючий яр от чужаков. От всех, и от себя тоже.

Ирга рванулась, но Василь удержал её. Когда она рванулась вновь, перехватил поперёк пояса и поволок к воротам.

– Тебе его не спасти. Всё. Всё…

Звенигласка семенила следом, придерживая колдовку за локоть. Василька она осуждала, а Змеелова за задуманную глупость и вовсе приложила бы сковородой, но… что если в самом деле нет иного способа спастись? Как ещё яровчанам отогнать беду, если из оружия один затупившийся меч, а из мужиков, чудом не покалеченных, пятеро против нескольких десятков разбойников?

– Пусти! – визжала Ирга. – Пусти! Убью!

Лицо её исказил оборот – уже не понять, бабу несёт Василь али гибкую змею.

– Он ведь умрёт!

Староста приоткрыл ворота, чтобы впустить кукушат, а Василёк поставил Иргу на землю и гаркнул:

– Может ему того и надо, не думала?!

Ирга рот разинула. А что если взаправду? Змеелов, тот самый, о ком враки ходят, проиграл Змеевице. Гибель не лучше ли, чем позор? Ведь никогда боле он не поцелует её, безлюдную тварь. Ведь не только он её… Выходит, что и Ирга предала колдуна, раз уже обжёгшегося? Выходит, Змеелов не собирался возвращаться с этой битвы.

Лишь богам известно, какие ещё тяжкие думы пронеслись у Ирги в голове. Выручила Звенигласка. Она всё стояла подле кукушат тихо-тихо, как мышка и глядела то на одного, то на другого. А потом закусила губу и что есть силы толкнула Василька в просвет меж створками ворот, а сама преградила ему путь.

– Мужики не ведают, что им надо, пока мы не скажем! – крикнула она через плечо. – Иди, серденько!

И Ирга пошла. Нет, побежала к любому что есть духу.

Пересохшая земля захрустела под ступнями, просела под весом тела, когда Ирга бросилась на колени. Она обняла колдуна со спины, обвила руками впалую грудь и горячо зашептала:

– Остановись! Хватит!

Колдун как не слышал, лишь где-то в горле зародился рык. Верно, гнал её, предательницу, прочь. Ирга вцепилась в его истончившиеся запястья – пальцев легко хватило, чтобы обхватить их. Потянула вверх.

Два колдовства встретились – жизнь и смерть – облобызались, как давние знакомые. Кожа кукушонка, и без того светлая, стала совсем уж мертвецки-белой, покрылась морщинами.

– Не губи себя! – взмолилась Ирга.

Змеелов ответил:

– Не жалей меня, лягушонок. Я уже погиб. Но твой дом устоит.

От злости на белой коже колдовски расцвела чёрная чешуя, рот наполнился горечью яда.

– Он устоит так или иначе, – прорычала она. – Я так сказала!

Хороши у девки ноги! Длинные, стройные! Змеелов любовался ими, когда думал, что Ирга не замечает… Что же, хвост вышел не хуже! Аспидный, будто разрисованный угольком, сверкающий в лучах Дневного светила. Бабы, кто до сих пор не смог оторваться от зрелища, в ужасе завизжали, Первак выругался, а Шулла удовлетворённо кивнула – она-то давно докумекала, что к чему. Может ещё раньше, чем кукушата. Губы Ирги истончились и потрескались – не так сладки теперь будут её поцелуи, а на щеках, висках и лбу, подобно шлему, расцвели чешуйки. Раздвоенный язык скользнул по губам, а зелень очей сменилась потусторонним жёлтым светом – Ирга нырнула во тьму. Туда, где обитали все змеи острова от волхвы и красавицы Бойги, утратившей человеческий разум, до гадюк, прячущихся в зарослях клюквы на болоте.

– Ирга! Ирга!!!

Не осталось больше Ирги. Сгинул яровчанский перестарок.

Змеелов отнял руки от земли, заключил девку в объятия, но поздно – то не девка уже, а змеевица. Нет… Хозяйка змей! Жёлтые глаза слепо таращились на него, не узнавая. Змеевица легко хлестнула хвостом, отбрасывая колдуна в сторону.

После начался крик. Кричали все разом – и яровчане, оставшиеся за воротами и спешащие запереть их покрепче, и разбойники. Иные от страха, впервые встретив чудище, подобное змеевице, иные подбадривая себя и спеша замахнуться мечом. Были и те, кто лежал без движения. Скованные ворожбой, но ещё живые, они молили спасти их или добить, лишь бы не мучаться. Существо, что прежде звалось Иргой, не отказывало в их мольбе…

Не безымянные злодеи покусились на Гадючий яр. У каждого за плечами имелась целая жизнь, с горестями и радостями. Шидло – развесёлый парень с выбитыми передними зубами – не от большой охоты пошёл в разбойники. Был он среди тех, кто оголодал в неурожайный год и кого толкнула на лихую дорожку недоля. Он слёг быстро: змеевица и не заметила, как саданула ему, подкравшемуся сзади, хвостом по виску. Дурман был другой – молчаливый и хмурый. Этот резал людей не без радости. Ещё мальцом наблюдал он, как батька разделывает поросей, а после, загнанный тумаками в дальний угол, мечтал, как точно так же разделает батьку. Его змеевица подпустила поближе и плюнула в рожу ядом, а когда ослеплённый Дурман закатался по земле, добила укусом – быстрым, как нож, вонзающийся свинье меж рёбрами. Сивого Проса она задрала когтями. Он ведь и сам любил пускать людям кровь…

Змеелов глядел на неё – и не видел. А и до того рассмотрел ли? Пред взором так и стояла Асса. Ирга плясала так же, как плясала она. Гибкая, быстрая, невозможно красивая… и смертоносная. Она убивала так же, как убивала она. Или всё же иначе?

– Щур, убереги! Защити! Спаси-и-и-и! – крикнул Рыван, тот из разбойников, что много повидал за жизнь и быстро догадывался, когда пора сложить оружие.

Хороший отряд набрал Пан! Они умели слаженно биться, дышать и… бежать. Когда от медячка попятился первый, остальные последовали за ним. И закачался частокол вокруг старостиного двора! Всё ж не от лихих людей его ставили! Уж точно не от тех, кто живот свой спасает, обезумев от ужаса. В самом деле, не выйди к Пану Змеелов, разбойники снесли бы ворота на раз. Так, как снесли, убегая от змеевицы.

Почитай каждый яровчанин тем утром получил поцелуй блестящей стали. Кому едва руду остановили, кто хромал не меньше того колдуна, кому попросту рожу замесили, как тесто. Но и в этот раз отсиживаться никто не стал. Калечные выстроились рядом с уцелевшими – старостой, вооружившимся сохой, кузнецом Буяном, Ржаном и Васильком. Многие видели, что и кукушонку знатно досталось, когда всем миром бежали к Перваковому дому, однако нынче он стоял крепко, словно ни царапины на нём не было. Косули, мотыги, серпы и топоры – всё пошло в дело. Василёк сжимал цеп, им же, раскрутив молотило, встретил недобрых гостей, когда те прорвались за ворота.

– Убирайтесь с нашего острова! Прочь! – крикнул он и ринулся в толпу.

Сколько да чьей пролилось крови, никто уже не считал. Рубились как в последний раз, да он и стал для многих последним. Звенигласка, выросшая в лесном краю, меткая, соорудила пращу и швыряла камни да черепки в ворогов, Шулла согнала ревущих детей в сарай и заслонила вход. На локте она держала Соколка: раз уж доверили ей эдакую ценность, выпускать не след. А в правой руке – топор.

– Ну, подходи, родимыя! Всех уважу!

Желающие мигом нашлись: любо разбойникам не с мужиками силою меряться, а супротив бабы встать. Ну да и Шулла не из тех была, кого легко пересилить. Наступали на неё сразу двое – побратимы Нерынь и Рабынь. Вознамерились укрыться в сарае, покуда битва не схлынет. Одного Шулла приложила обухом, во второго целилась коленом, да тот оказался дюже шустрым, увернулся. Пришлось метать топор. Ать! И нет сына рабыни, привезённой из далёких южных земель. Зато побратим его, Нерынь, улучил мгновение, ударил Шуллу промеж глаз. Та свалилась, подумав только «лишь бы Соколка не задавить». Но, когда старостина жена прижалась щекой к земле, свёрток с младенцем был уже пуст – только быстрый чёрный хвост мелькнул перед глазами. Нерынь замахнулся отрубить Шулле голову, но вдруг выругался: