Змеелов брезгливо скривился.

– Встань, не позорься.

– …усмири свой гнев, не сбрасывай со спины детей своих…

Змеелов сжал её плечо и с силой вздёрнул с земли.

– Что за стыд?! Ты колдовка, твой удел – приказывать, а не умолять!

Ирга вырвалась.

– Не указывай, как на моём острове молиться! Ты чужак здесь!

Ляпнула – и осеклась. А колдун кивнул собственным тяжким думам и согласился:

– Да. Чужак и есть.

И отошёл в сторонку. Он будто сразу постарел: ссутулился, низко опустил голову и снова начал сильно хромать. Броситься бы за ним следом, утешить… Но Ирга сцепила зубы и отвернулась. Больше на колени она не становилась – прижалась лбом к стволу ближайшего ясеня и закончила молитву.

Никому точно не ведомо, как на Гадючьем яре поселились люди. Но врут так. Жил когда-то в озере могучий змей. Чешуя его была черна что вода в омуте, а в очах сияло злато. Денно и нощно терзал змея исходящий из глубокой расщелины на дне хлад. Так и эдак змей крутился, то хвостом повернётся к расщелине, то боком, а всё одно невмоготу! Тогда спросил он совета у старой подруги – огромной жабы, что сидела на берегу. Жаба была мудра. Давненько говорила она упрямцу-змею, потеснись, мол, пусти в озеро жить зверей и птиц, людям дозволь удить рыбу, не гони их прочь. Поселятся они на твоём гигантском тулове, разведут костры, построят избы, и станут греть. Но змей был горд без меры и не доверял никому.

– Нет, – отвечал он. – Люди вырвут мои золотые очи, а в пустых глазницах станут держать скот. Я сожру всю рыбу в озере, и пусть они лучше перемрут от голода. И тогда я сам выйду на землю и стану жить там, где прежде жили они.

– Твоё право, – грустно отозвалась жаба.

Она давно наблюдала за молодым человечьим племенем. Видела, как влюбляются и как предают маленькие существа, любовалась, как растут их семьи, строятся дома и рождаются дети. Жаба жалела, что, единственная в своём роде, она не может родить собственных детей. Потому желала помочь чужим. Решившись на хитрость, она дала змею иной совет:

– Тогда, чтобы не замёрзнуть прежде, чем это случится, заткни расщелину кончиком хвоста. Вода станет теплее, а подземный хлад не будет терзать тебя так сильно.

Послушался змей, заткнул расщелину кончиком хвоста да и застрял.

– А теперь, – сказала хитрая жаба, – тебе придётся пустить людей к воде. Они станут удить рыбу, а часть отдадут тебе в благодарность. Ибо охотиться сам ты больше не сможешь.

Но ярость застлала златые очи змея.

– Пока я жив, людям не видать рыбы из моего озера.

Многажды после жаба подступалась к умирающему змею. Подземный холод проникал в его тело и день за днём высасывал жизнь из древнего божества, но тот так и не принял помощи и не пожелал помочь сам. Когда огромное тело змея покрылось льдом и опустилось на дно, мудрая жаба сказала:

– Ты слишком горд для этого мира, старый друг. Человеческое племя станет множиться и набирать силу, и нам стоило бы помочь ему в этом, а не мешать.

Она устроилась посреди озера, в кольце хвоста могучего змея, и закрыла глаза. Скоро тело её покрылось травой, за травой появились деревья. Лодки причалили к топким берегам, появились первые поселенцы.

Остров так и остался жабьим, но чешуйки древнего змея, обратившиеся в живых существ, – гадюки и ужи – всегда в избытке обитали на нём. Потому обжитую землю прозвали не Жабьим, а Гадючьим яром. А может, то насоветовала слышащим мудрая жаба, пожелавшая сохранить память о старом друге.

Однако иногда, очень-очень редко, случалось и такое, что жаба жалела о содеянном. Недобрые дела временами творили люди, и древняя богиня в ответ на их деяния начинала шевелиться, грозя сбросить деревню со спины. И местные всем миром пели ей благодарственную песнь.

***

Он устроил нечто навроде шалаша. Выбрал деревца пониже да покрепче, что не гнулись от ветра, переплёл меж собой их ветви, не сломав ни одной, как учил древний закон. Вышла крыша. Притащил валежника, накидал на землю – навроде пол. Сам же сел, опершись спиной о ствол, скрестил руки на груди и прикрыл глаза. Усталый и больной, он всего больше походил на мертвеца, у Ирги ажно сердце сжалось. Она осторожно, чтобы не разбудить, приблизилась, но Змеелов сильно недовольно выдохнул через нос: он не спал и не хотел, чтобы колдовка решила, будто подкралась к нему.

– Прости, – выдавила Ирга. – Я… испугалась. Никогда не попадала в грозу без… Василька, – совсем тихо закончила она. – Я не считаю, что ты чужак. Если уж на то пошло, я и сама… Да все мы! Весь Гадючий яр – чужаки. Кто на большой земле не прижился, кого обидели, как Звенигласку, кто сбежал… Все сюда. Первак, знаешь…

Голос колдовки вновь набрал силу. Она захрустела ветками, выбирая посуше – развести костёр.

– Первак по молодости на юге жил. Сказывают, воровал. Где карман почистит, где в избу заберётся… А когда попался… Ты слушаешь, нет?

– Нет. – Колдун, не открывая глаз, протянул ей сухую ветку. – Как спасся-то?

– Того никто не знает. Не сознаётся староста. Да только оказался он на острове, а тут Шулла. Она и сама не нашенская. Ну, то есть, не родилась здесь. Сбежала, потому как отец против воли замуж выдавал. Ну и обручились. А после ясно стало, что Первак мужик головастый, его старостой и выбрали. Ты не думай, ладно? В Гадючьем яре все чужаки, но все друг другу родные. – На последних словах Ирга запнулась. Не то сама не верила в сказанное, не то, напротив, задумалась. – У тебя огнива нет?

Змеелов потянулся, суставы его захрустели.

– А тебе на что?

– Ну… огонь разжечь. Согреться. Промокли же.

Он лениво поднялся и подошёл.

– А огниво на что?

– Ну ты дурной, что ли? Какой же огонь без огнива.

– Колдовской. Давай научу. Чтобы в другой раз товарок пугать сподручнее было.

Ирга густо покраснела.

– Я и так справилась! – неловко буркнула она. – Да что уж… учи.

Он сел, переплетя ноги узлом, и хлопнул ладонью по земле перед собой.

– Иди сюда.

Ирга подчинилась, но, едва устроилась, колдун обхватил её за пояс и подтянул так близко к себе, что она спиной ощущала холод, исходящий от его груди. Холод ощущала, а биение сердца – нет.

Змеелов скользнул пальцами по её плечам, локтям, запястьям, затем с нею вместе наклонился к сложенным веткам. Пламень в самом деле зародился, но пока лишь где-то под животом у колдовки. Он положил её ладони на ворох веток.

– Закрой глаза и прислушайся. Мы в лесу, Безлюдье здесь повсюду. Оно в земле и в воздухе, оно бежит по твоим жилам. – Шёпот скользил по шее, смешиваясь с каплями воды, стекал за ворот рубахи, щекотал грудь. – Чуешь?

Ирга едва разомкнула губы.

– Да…

– Теперь позови его, как пса. Позови и хватай покрепче!

От его тела веяло холодом, зато сама Ирга превратилась в уголь раскалённый! Всё вдруг стало пламенем – её кровь и кожа, редкие капли дождя, просачивающиеся сквозь ветви, сырая земля под бёдрами, дерево в кострище.

– А теперь хватай и хлебай его силу, сколько успеешь!

Словно дикий зверь в азарте сражения, колдун прикусил её шею зубами. Ирга охнула, руки её затряслись… «Хватай!» А как схватишь Безлюдье, коли оно повсюду? Или блоха, сидящая на спине у пса, может гордиться тем, что оседлала мохнатую тварь? Безлюдье было повсюду, оно и было всем. Дождём, ветром, землёй, деревом, самой Иргой. Оно хлынуло через тело колдовки наружу и…

– Ты что творишь?!

Ирга открыла глаза. Сложенная для костра древесина в самом деле вспыхнула, но не голодными рыжими языками огня, а нежными зелёными листочками.

– Да уж, – Змеелов силился скрыть изумление, но выходило плохо. – Учить тебя придётся долго.

Колдун будто и сам наполнился живительной силой, которую по незнанию призвала Ирга. Острые скулы обрели цвет, морщины разгладились, грудь стала вздыматься чаще, как если бы дыхание наконец перестало приносить ему боль. Стало заметно, что когда-то он был красив той мужской красотою, что заставляет баб рвать друг другу космы и совершать глупости с благословения ночного светила. Ресницы его дрогнули, и Змеелов признал: