– Кто там?

Девка перегнулась через борт. Всего важнее стало найти того, чей голос пиявками пробрался в уши.

В воде отразилось нечто давно утерянное. Нечто, чего Ирге не хватало как объятий натопленной избы в промозглый осенний день. В воде отразился брат. Василёк, совсем юный, смешливый, с торчащими в разные стороны непослушными рыжими вихрами. Он сидел на песчаном берегу, подвернув до колен штанины старых замызганных портков и, по обыкновению, был занят – разделывал свежепойманную рыбу. Кишки и головы кидал обратно в воду, где их тут же собирали вечно голодные быстрокрылые галды – птицы шумные и вредные, но обитающие лишь у самого берега, где всегда можно выпросить угощения у рыбаков. Василь поднял голову и прикрыл глаза козырьком ладони, махнул сестре: ходи сюда!

Ирга потянулась к брату. Упали в воду и сразу отяжелели медные косы. Водяница простёрла навстречу прозрачные бледные руки, но Ирга не заметила ни страшной улыбки, широкой, от уха до уха, ни чёрной глубины, из которой манила её мертвянка. Смотрела – и видела лишь Василька. Счастливого, каким он был в далёком детстве, ещё до смерти Айры, залитого золотым солнечным светом.

– Ирга-а-а!

– Я здесь! Здесь! Иду!

Яркий свет слепил, а вода, чистая, искрящаяся, холодила щёки. Василёк отбросил нож и рыбью тушу, ополоснул руки в озере – по воде пошли бурые круги.

– Скорее!

Василёк засмеялся, указывая на что-то, прячущееся в слепящем солнечном свете. На… кого-то. Раскалённое колесо дневного светила мешало рассмотреть лицо. Лишь силуэт – женский; косу – стекающую с плеча закатным заревом; кику – бисерную, с золотой парчовой лентой.

– Мама!

Василёк побежал в воду, брызги порскнули в стороны мелкими рыбёшками. Ирга рванулась за ним.

– Подожди! Подождите! Мама! Я сейчас!

Она наклонилась сильнее и… бултых!

Стоило телу скрыться на глубине, как от манящей прозрачности воды не осталось и следа. Одна чёрная и густая окрашенная Безлюдьем жижа.

А для Змеелова меж тем тянули иную песнь. Горестной она была, страшной. Полной стыда и вины.

– Тебе нет места там, наверху. Лишь чернота и холод, омут и боль ждут тебя. Ты пустой сосуд, выжженный изнутри, на что надеешься ты, старик, оставаясь под солнцем? Твои волосы поседели, а тело иссыхает подобно расплющенной телегой лягушке! Ты противишься неотвратимому, тогда как должен быть здесь, со мной. Сдайся, протяни руку, позволь забвению освободить твой разум!

Та, чью личину надела для него утопница, была прекрасна при жизни, и посмертие тоже не изуродовало её. Водяные девы хитры что звери! Не зубы с когтями их главное оружие, не песни и уговоры. Всего страшнее то, что мертвянки, подобно водной глади, отражают то, что на душе у попавшейся им добычи. Утопница отражала всё: налитые влажные губы, гибкий стан, голос, многажды звавший его по имени и… тонкую алую нить от основания шеи до середины груди. Стоило мертвянке двинуться, – нить ширилась, плакала рудой. Змеелов точно помнил, откуда взялась эта нить. А мертвянка, будто нарочно, двигалась, заставляя с замиранием сердца ждать, когда алая улыбка шрама станет настолько широка, что тело снова развалится на две части. Так же, как это было тогда…

– Ты погубишь её. Ты сделаешь это снова так же, как было со мной.

Колдун до крови закусил щёку.

– Она не ты.

– Все мы поцелованы Безлюдьем. Все мы одинаковы.

– Она. Не. Ты. Я не позволю ей стать тобой!

– Она уже как я. Потому ведь тебя так тянет к ней?

Горло у колдуна перехватило, когда облик стал зыбким и сменился. Теперь на обнажённых плечах утопницы лежали тяжёлые медные косы. Быстрый язык пробежался по тонким губам.

– Я стану ею, коли пожелаешь. Ну же, любый! Не томи! Водица холодна, никто не согреет…

Узкая ладонь скользнула по груди, погладила живот и нырнула меж крепко сжатых бёдер.

– Ну же, любый! Согреешь?

Одно выдавало водяницу – глаза. Рыбьи, выпученные. Мёртвые.

– Хочешь, твоей стану? Хочешь, знаю ведь! Ну так приди же ко мне. Приди и возьми. Возьми, молю тебя!

Ох, как томительно сладко было искушение! Как нежен голос и речи – сироп!

Ирга никогда не сказала бы так. Она посмеялась бы над разинувшим рот колдуном, ядовито уколола бы его, ершисто встопорщилась. Гордячка! Она не молила бы – она бы приказала. Такова яровчанская колдовка. Забвение отступило ровно настолько, чтобы Змеелов ощутил, как качнулась лодка, за борт которой свалилась Ирга. Настолько, чтобы на миг плеск воды заглушил манящую песню.

Он вскинул руки и шевельнул губами, вспоминая отгоняющий нечистиков заговор. Изумрудное пламя объяло ладони. Безлюдное пламя, страшное. Имеющее власть над тварями из-за невидимой грани и сжигающее колдуна, владеющего им без права.

Змеелов нехорошо ухмыльнулся.

– Что же, люба моя, дозвалась. Встречай.

И сиганул в воду.

Почернело. Хоть второй глаз выколи – не видать ни зги. Только зелёные лепестки колдовского огня лизали ладони и малость разгоняли тьму. Мертвянки – одна, вторая, третья – острыми зубами впились ему в плечи и бёдра, а Змеелов бил их распухшие мёртвые хари. Грудь сдавило – не вдохнуть, но острая боль от укусов трезвила его. Так случалось всякий раз, как доходило до боя. В пылу сражения иной приходил в смятение, кричал и устраивал переполох. У Змеелова не так. Стоило пролиться руде, и сознание его прояснялось, а в голове становилось пусто. Лишь одна цель оставалась пред ним – победа. И нынче победить значило вытащить из омута рыжую колдовку. Потому что, спасись колдун без неё, лучше было бы проиграть сразу.

– Любый мой!

Та, что приняла образ колдовки, кинулась к нему, раскрывая объятия, а Змеелов встретил её ударом двух рук в грудину. Мёртвая плоть не выдержала – ладони прошли насквозь, сломанные рёбра разворотили спину. Морок слетел, сквозь черты Ирги проступила уродливая гримаса утопницы. Тварь опустилась на дно, а на её месте возникла… другая Ирга? Змеелов ринулся к ней, но та вдруг показала мелкие острые зубы, и колдун увернулся за миг до того, как они вонзились в шею. А рядом, крестообразно раскинув руки, повисла в воде третья рыжая колдовка. Подле неё – четвёртая. Мертвянки принимали облик тонущей девки. Поди отличи, которая настоящая!

Змеелов закричал от бессилия! Тут бы и потонул, да колдовство прибавило воздуху в лёгких. Широко загребая, он рванул к одной… Передумав, к другой. Которая?! Мало отличить – успеть надобно! Ирга-то волшебных слов не знает, она захлебнётся куда как быстрее.

А утопницы не умолкали:

– Ты не спасёшь её! Погубишь! Погубишь! Погубиш-ш-ш-шь!

Не вода обжигала ему горло, не она камнем давила на грудь. А вина. Тому не страшно потонуть в омуте, кто денно и нощно захлёбывается собственной яростью. Ярость слепила его. Но ярость – советчик паршивый, и тогда Змеелов закрыл глаза. Утопницы тут же впились кто в руку, кто в колено, вода окрасилась рудой. Но зато слепец прозрел!

С закрытыми глазами он видел их настоящими – комьями голода и одиночества, льнущими к теплу. Одни тянулись к колдуну, другие – к колдовке.

Ирга горела пламенем посреди чёрного озера. Без всяких заклятий ярче и сильнее, чем ладони Змеелова. И как он сразу не почуял её?! Он встрепенулся, с усилием загрёб руками и ногами густеющую воду.

Обыкновенно в Срединных землях время мерили ударами сердца, но, сердце у колдуна не билось, и само время во владениях утопниц текло иначе. Казалось, он плыл вечность, раз за разом содрогаясь, но оставаясь на месте. Он плыл, а она – умирала. Когда Змеелов, искусанный, израненный, оказался наконец с Иргой рядом, он прильнул к её губам, словно сам нуждался в воздухе из чужих лёгких. Колдовство хлынуло изо рта в рот, Ирга открыла глаза, а зелёный Безлюдский пламень на ладонях Змеелова вспыхнул так ярко, что мертвянки шарахнулись прочь подобно крысам в опустевшем овине.

Ирга обвила его шею, и вместе они поднялись на поверхность. Лишь убаюканная озером лодка осталась мертвянкам на потеху, и те не преминули накинуться на неё. Мелкие острые зубы скребли по дереву, оставляя глубокие борозды и, пока чудом уцелевшие утопленники доплыли до берега, от судёнышка не осталось ничего.