– Когда поцеловала… Ты ведь не жених ей?

Змеелов поперхнулся воздухом. Признаться, об этой выходке он успел позабыть и уж точно не думал, что брат примет всё за чистую монету. Но что-то дёрнуло с вызовом спросить:

– А если жених? Что, снова кулаками махать станешь? У тебя от утреннего едва руки отошли, отнять ещё и ноги?

– Такой зять в кошмарном сне только привидеться может, – пробормотал Василь. – Но не о том речь. Ирга… Она абы с кем миловаться не станет. Приходили, сватались… поначалу. Она всех прочь гнала. Ни деньгами не прельщалась, ни красотой. Если и пойдёт за кого, то только по большой любви.

Змеелов отчего-то посуровел. Всё лицо его напряглось, морщины провалились глубже в стократ.

– Выдумала тоже, – бросил он.

– И я о том же, – подхватил Вас. – Коли ты её не любишь, так и гони сразу.

Змеелов уставился в стену пустым взглядом.

– Она красивая, – задумчиво протянул он.

– Не красота для любви нужна.

– А что же?

Василёк поднёс кружку к губам и хотел уж глотнуть, пока тянет время, но унюхал брагу, скривился и передумал.

– Не знаю. Что-то…

– «Что-то»! – передразнил колдун. – «Что-то» слишком высоко ценят. Была б девка сговорчивая и ноги б вовремя раздвигала!..

Васова кружка громко стукнула о лавку.

– А сейчас, – тихо сказал он, – я и в самом деле буду тебя бить.

В который раз разговор пошёл бы прахом, да Змеелов вдруг устало откинулся назад и в самом деле отпил брусничной. А после, что совсем уж странно, тихо сказал:

– Прости.

Не выплеснутая ярость побежала по мышцам – так и захотелось что-то разбить или сломать, но Василёк – не Ирга. Он смирять гордыню умел, справился и в этот раз. Это потом, заново переживая разговор с колдуном, он в одиночку покосит общинный луг, переколет все дрова и починит крышу, хотя та ещё даже не успела прохудиться. Но пока он лишь понятливо спросил:

– Обжёгся?

– Не твоё дело.

– И верно, не моё. Одно скажи… Ты не навредишь ей?

Змеелов пожал плечами.

– Не хотел бы.

– Отпустил бы ты её домой…

– Я и не держу.

– Знаю…

Оба замолчали, раздумывая каждый о своём. После Василёк поднялся и закинул на плечо опустевшую котомку.

– Я тётку Блажу к себе заберу, – сказал он.

– Нет уж. Родные стены хоть малость ей помогают, да и…

Колдун задумался. Пришлось Васильку его окликнуть:

– Что?

– Ничего. Пусть остаётся. Это я её избу занял, а не она мою.

После Змеелов окинул гостя цепким взглядом от пяток до рыжего вихра у лба и неожиданно спросил:

– В доме-то всё ладно?

Василёк с понятной нежностью улыбнулся.

– Ну как… Коли дома баба на сносях, всё вверх дном. К вечеру хоть уснула, на вечорки не пошла, а то рвалась.

Колдун рассеянно кивнул, а Василь вышел, не прощаясь, и восвояси отправился по длинному пути. Спроси кто, нипочём не признался бы, но тем вечером ему вдруг подумалось, что не так уж и плох колдун. Ершист без меры, как и Ирга, зол на весь свет. Но не плох.

***

Нарядиться оказалось не во что, и Ирга шла, заранее зная, что девки обсмеют и замызганную после тяжёлого дня рубаху, и простенький сарафан. Дома у Блажи наверняка хранилось множество уборов ещё с тех времён, когда сама она была невестой, но взять у несчастной хоть что-то значило уподобиться воровке, разбирающей наряды пока ещё живой покойницы. Ирга выбрала насмешки. Впрочем, косы она расчесала и переплела, брови зачернила угольком, а губы выкрасила бураком. Колдун, и тот глядел, провожая её, с меньшей неприязнью, чем утром.

Колдовка шла по засыпающему Яру и гадала, в чьей же избе притаилась гадина. Окна сияли в темноте, как змеёвкины глаза, хитро перемигивались: не угадаешь! Быть может у Залавы? Девка и верно на рожон только так лезет, яда не может сдержать, стоит Иргу встретить. Нет. Когда Костыль умирал, Залаве рыжуха косы драла. Не она… Шулла или одна из её дочерей? А может сам староста? Никого из них Ирга на Ночи костров не видала, да хорошо ли всматривалась? Соседка Лая? Нет уж. Эта всем что кость в горле, окажись она змеевицей, слишком хорошо всё сошлось бы… Да и на Костыля соседка зла не держала.

Девка шла и не видела, как с нею рядом, шаг в шаг, стелется по земле тень. Тень длинная и гибкая, чёрная, что гадючья чешуя, с пятнами золота на теле. Как заворачивает она вместе с колдовкой к конюшне, из которой доносится тревожное ржание, как петляет меж огородами, как спешит к Медяку – нарочно для таких вот вечеров выделенной полянке подле дома старосты. Так бы и не заметила, да позабытая на лугу кузнецовой матерью козочка тревожно заблеяла. Рябинку почитай все в Яре знали. Никого не осталось, кого бы упрямица ни боднула в бок или к кому не залезла бы во двор и не попортила бы грядки. Оттого пастухи не брали её в общее стадо – убыток один, а не польза. А хозяева привязывали к нарочно для такого случая вбитой в землю железной жёрдочке и вечно забывали про животину. Верно, втайне надеялись, что однажды польстится на неё серый волк. Так вот, когда девка шла мимо, Рябинка забилась и закричала, но размочаленная верёвка не пустила её бежать.

– Эй-эй! Ну ты что?

Ирга кинулась оборонить безвинную тварь от неведомой угрозы, но та заверещала сильнее: коза хорошо видела скользнувшую по траве длинную тень. Ирга к ней – коза от неё. Взметнулся сырой ночной ветер, зашепталась, упреждая об опасности, росистая овсяница. Ирга протянула ладонь к мохнатому узлу на жердине – ослабить, но вдруг отдёрнула руку и развернулась. Тень махнула гибким хвостом и пропала. Колдовка поворотилась снова, в другую сторону, и не уследила, как тень выросла позади, вытянулась ростом с человека, как сверкнули зелёным безлюдским огнём изумруды глаз. Коза села на зад, от ужаса позабыв, как блеять. В её квадратных зрачках отразились болотные огни. Колдовка похолодела. Гадай-не гадай, кем прикидывается змеевица, что толку? Коли встретятся они мордой к лицу, победитель выйдет один. Ирга вся собралась и засюсюкала, не отрывая взгляда от напуганной козы:

– Ну что ты, Рябинка, что ты? Забыли тебя снова? Волкам на съедение оставили?

Осторожно приблизилась, якобы погладить животину, наклонилась… ухватилась за жердь, вбитую в землю, и дёрнула вверх. Откуда бы у девки взяться такой силе, чтобы железо, вбитое обухом, вытянуть руками? Не иначе колдовство помогло! А может от испуга? Словом, вышла жёрдочка как по маслу, а Ирга замахнулась и прочертила ею в воздухе дугу. Коза только взвизгнуть успела, сорвавшись с места вослед за жердиной.

– Ну, тварь, выходи!

Но змеевица была такова. Даже примятой травы после себя не оставила.

Тяжело дыша, Ирга села в росу, притянула к себе и обхватила за шею козочку. Руки, исцарапанные ржавым железом, саднило, пальцы тряслись от страха.

– Ну всё-всё, не бойся. Нету никого. Пойдём…

Колдовка нипочём не ответила бы, себя успокаивает или Рябинку.

Коль уж взялся за дело, бросать его на середине негоже. Забрав Рябинку с луга, надобно и домой её отвести. Не бросать же всякой гадине на съедение? Тем более, кузнецов дом был после луга следующим, по дороге. Ирга хотела накинуть петлю на столбик у забора да и убраться восвояси, но у козы так дрожали от пережитого ужаса ноги, что бросать её никак было нельзя.

– Эй, хозяева! Эй!

В окне горел светец, но отзываться никто не спешил.

– Эй! Добро ваше привела, забирайте! Чтоб тебе пусто было, – пробормотала колдовка и обратилась к козе: – А не лучше ли тебя змеевице скормить, а?

Коза будто бы поняла, заблеяла и попятилась, едва верёвку из кулака не вырвала. Тогда только хозяева выглянули из окна.

Родители у кузнеца были неплохи. Крепенькие и низенькие, они ухитрялись разминуться с любой бедой, да и Ирге, сколько она их знала, худого слова не говорили.

– Кто там Лихо по деревне носит, кому не спится? – грозно вопросил хозяин.

– А ну я метлой! – вторила ему хозяйка.

Колыш и Клава были чем-то обеспокоены.

– Да вот, добро ваше привела, – без обиняков объявила Ирга и поддёрнула к себе верёвку. Коза обиженно мекнула и попыталась боднуть, но девка поймала её за рога.