«О чём просишь, человек?»

А человек и сам не ведал. Остановить кровоточащее сердце? Заглушить крик, что так и стоял в ушах? Отсечь руку, что нанесла удар? Забыть то, что разделило жизнь на до и после?

Он встал на колени. Пальцы бессильно разжались, выпуская рукоять, и лезвие сверкнуло в свете ярких, каких не бывает в Людье, звёзд.

– Я хочу убить всех их. Чтобы больше никто… Чтобы никому не пришлось сотворить то, что сделал я. Дай мне… силу. Силу, чтобы убить всех змеевиц. Сделай меня Змееловом.

Чаща качнулась ему навстречу. Кивая? Жалея? А может, чая обнять?

Мужчина снова взялся за меч и поднёс его к лицу.

– Я готов платить.

– Вы никак ополоумели?!

Колдун отскочил обратно на мостки прежде, чем договорил. Наваждение пропало: теперь болото казалось самым обыкновенным. А Ирга стояла босыми ступнями на мхе, глядела не него как на полоумного и ведать не ведала, что за сила таится за тонкой мягкой границей под её ногами.

– А ты ходи осторожно, чтобы мох не надорвать. Тогда не провалишься, – спокойно велела она. – Без сапог оно сподручнее, потому их и впрямь лучше снять.

Тот, кто взял имя Змеелов, уже и не помнил, когда смеялся в последний раз. Оттого каркающий звук, что раздался из его горла, он не сразу опознал.

– Сапоги… Сапоги? Лягушонок, вы все здесь безумцы, а ещё меня боялись? Вы хороните людей… в Безлюдье!

Ирга облизала губы и неуверенно поправила:

– В болоте…

– Вот дурёха… Всего тоньше грань между Людьем и Безлюдьем в лесах, горах и болотах. И вы оставляете своих мертвецов на корм последнему! А ещё дивитесь, что у вас всякая дрянь заводится! Да на этом острове поганом всё кишеть должно нечистью!

Верхняя губа у девки по-звериному вздёрнулась. Она зашипела:

– Слушай, ты! – Подбежала к колдуну и пихнула его в грудь. – Если не нравится наш остров, так и вали отсюда на все четыре стороны! Но нравы наши судить не моги! Ты здесь не родился и ты здесь не вырос! И твоего мнения, как нам обходиться с мёртвыми, никто не спрашивал! Так хоронили наших дедов и прадедов. Так бабку мою хоронили, так что закрой рот свой грязный!

Всего лучше было бы обездвижить нахалку да так здесь и бросить. Пусть бы сама поглядела, что делает болото с покойниками, когда люди отворачиваются. Змеелов потрудился бы сказать, что остановило его. Наверняка то, что колдовать лишний раз значило снова подвергнуть себя мучениям. Да, иного ответа и быть не могло.

– Ты знать не знаешь, что такое Безлюдье. И что за твари могут вырваться с той стороны. Охота поспорить со мной? Что же, спорь. Но сперва погляди, что защищаешь!

Брезгливо морщась, он подошёл к краю мостков и ногой отпихнул труп Костыля подальше. Ирга задохнулась от возмущения, а колдун бросил:

– Это всего-навсего тело. Дух его давно уже увела Хозяйка тени, а это – туша, которой ты решила подкормить нечистых.

Он прижал колдовку спиной к своей груди и стиснул локти, чтоб не убёгла со страху. Пятернёй провёл перед глазами, как бы срывая пелену.

– Любуйся! Смотри, не отворачивайся!

Они охнули одновременно. Колдун – от привычной боли, которой сопровождалось колдовство, да, пожалуй, ещё от отвращения. Его взору предстало Безлюдье, прячущееся за обманчивой красотой Гадючьего яра. Пропало дышащее жизнью болото, солнце не поливало золотом изумрудную зелень, не подглядывали из воды лягушки и не порхали с ветки на ветку любопытные птицы. Безлюдье полнилось смертью и отчаянием. Чёрная гночевица пузырилась и дышала смрадом там, где только что лежал мшистый ковёр. Там, куда колдун по неосторожности ступил. Из бурлящего густого киселя торчали нагие уродливые деревья. Кора их сочилась кровью. А небо, низкое, душащее сизыми тучами, тяжёлое, грозило вот-вот обрушиться на головы. Таково было Безлюдье… для Змеелова.

Ирга тоже ахнула. Но увиденное ею было совсем иным. Свет заливал болото. Не солнечный даже, а свет самого небесного купола. Синего, как чистые глаза Звенигласки. Птичий стрёкот размножился, и ему вторила ещё одна песнь – песнь Безлюдья. Смех водяниц, бормотание лесовчат, перекрикивание ягодцев и свист ветрянок – всё сливалось в единую трель. А болото… болото явилось Ирге золотым озером. На поверхности его покачивалось тело. Здесь, на границе, покойник будто бы наконец распрямился и расслабился. Окончены земные страдания и мучения, которым подверг Костыля проклятый колдун. Золотое озеро укачивало его на волнах, баюкало и утешало. Тело заворочалось, как живое. То открывало для него свои объятия Безлюдье, тысячей невидимых рук обнимая мертвеца.

– Ну? Нравится? – выдохнул Змеелов над самым ухом.

Заворожённая, Ирга и забыла, что тот сжимает ей локти. А от красоты, что творилась вокруг, становилось всё равно, что колдун до боли притискивает её к своей костлявой груди. Она выдохнула:

– Да-а-а…

И сразу поняла, что Змеелов ждал иного ответа. Он развернул её к себе лицом и встряхнул.

– Ты что, дура, незрячая? Неужто не видишь?!

То, что творило с мертвецом его Безлюдье всяко было не для девичьих глаз. Трясина рвала тело на куски, обгладывала до костей. А всего страшнее было то, что норовила откусить кусок и от мостков, на которых, как на спасительном плоту, стояли колдун и колдовка.

– Да ты сам на второй глаз ослеп! Оглянись! – улыбнулась Ирга.

На том месте, где тело погрузилось в золотое озеро, вода никак не успокаивалась. Она закрутилась воронкой и достала до самого дня, наверняка таящего ещё множество тайн. И оттуда, из глубины, выросло дерево. В Людье деревья были чёрными и нагими, здесь же на каждом звенела листва. Дерево Костыля вышло поплоше многих, и уж точно ему далеко было до величественного дуба, что отмечал могилу Айры. Но всё же несчастной Блаже, приди она в себя хоть на мгновение, не было бы стыдно за сына.

В изумлении Змеелов открыл рот.

– Ты что же, видишь… иное?

Волшебство развеялось, стоило повернуться к брезгливой гримасе колдуна. Мир стал прежним, и Ирга с ним вместе привычно насупилась.

– Я-то всё правильно видела. А вот что ты разглядел своим единственным глазом, не знаю.

– Оно обмануло тебя! – Кажется, догадка немало порадовала Змеелова. – Ты не знакома с Безлюдьем, и оно показалось тебе красивым! Оно обмануло тебя, чтобы заманить!

– Зачем меня заманивать? Я ведь и так здесь.

– Я… – Колдун не на шутку растерялся. – Я узнаю это позднее.

Ирга потёрла саднящие локти: кажется, на них в самом деле останутся синяки, так крепко колдун прижимал её к себе.

– Или, – сказала она, – Безлюдье врало тебе, а мне показалось настоящим.

– Зачем ему мне врать?

– Не знаю, – она легкомысленно пожала плечами, – может потому что ты дурак? На вот.

Из сумы девка достала тряпицу. Развернула. Внутри нашлось два куска хлеба и копчёная рыба. Следом отыскался и бурдючок с клюквенной настойкой. Её Ирга перво-наперво плеснула в мох, а половину хлеба протянула колдуну.

– Ну бери, что замер?

После сделки с Безлюдьем Змеелов не привык отказываться от еды, ведь теперь точно знал, что она способна спасти жизнь. Но всё же подозрительно спросил:

– Зачем это?

Ирга пригубила настойку.

– Помянуть…

***

Всего больше Василёк сызмальства ненавидел сидеть без дела. Айра нарадоваться не могла и всё хвалилась подружкам, какой помощник растёт и какой с годами выйдет добрый жених. Другой на его месте стал бы горделив без меры, а Вас только злился. Может оттого, что кудахчущие старухи норовили то одобрительно за щёку ущипнуть, то свою внучку за него, десятилетку, сосватать. А может оттого, что, стоило присесть, в голове мошкарой начинали зудеть мысли. И от мыслей тех делалось так горько и пакостно, что хоть на стену лезь!

Матери Василь почти что и не помнил. Странное дело, ведь они с сестрой одногодки, но Ирга и колыбельные, что пела им мать, не забыла, и вечно печальную улыбку, и глаза – зелёные, как листва весенняя. А Василь вот забыл… Да и хотел ли вспоминать?