По-хорошему, стоило бы собрать людей и устроить похороны как боги завещали. Но друзей у Костыля, окромя Васа, не было, а тех, кто просто поглазеть явился бы да посудачить, Ирга сама бы первой метлой выгнала. Василька позвать, конечно, стоило. Но девка так злилась на брата, что всего меньше желала с ним говорить. Хотя тот, конечно, помог бы, и теперь колдовке не пришлось бы толкать перед собой по узким мосткам гружёную тележку об одном колесе. В тележке, накрытый тряпицей, лежал Костыль. Похороны выходили так себе.

– Ты, никак, переломишься, если за оглобли возьмёшься? – пропыхтела девка. – Обещал же честь по чести…

– Ничего я не обещал, – зевнул Змеелов, глазея на окрестности. – Я согласился, что надо похоронить. А коли тебе надо, ты и хорони.

В прошлый раз он по этой дороге шёл ночью, больше беспокоясь о том, чтобы не свалиться с мостков в трясину, так что нынче видел Гадючий яр во всей красе впервые. И Яр был хорош! Дикой, нелюдимой, но всё же манящей красотой. Болото не просто накрывало его мшистым изумрудным одеялом, оно не просто цвело и не просто прятало от людских глаз зверьё и птиц. Нет, так могло вести себя болото в любой другой части Срединного царства, где успел побывать Змеелов. В Гадючьем яре же болото дышало. Оно жило своей жизнью, позволяя яровчанам ютиться неподалёку. И не обернётся ли эта жизнь смертью для жителей острова, одним богам ведомо.

Дощечки ходили ходуном под подошвами. Ирга, выросшая в этом краю, держалась на них легко, хромой колдун же отставал, выбирая местечко поустойчивее, чтобы пристроить сапог. И поглядывал на гибкий стан колдовки. Девка не то придуривалась, не то в самом деле не понимала, насколько хороша. Толстые медные косы тяжело лежали на плечах. Когда Ирга наклонялась, они соскальзывали вперёд, и рыжуха зло отбрасывала их за спину. Ночью она и в самом деле походила на лягушонка: мокрая, в тине, в грязной рубахе, каковую девка в здравом уме нипочём не надела бы на праздник. Но и тогда от неё сложно было отвести взгляд, такой яростью она пылала! Нынче же…

Трухлявая дощечка вздыбилась аккурат под каблуком, и Змеелов выругался:

– Аргх!… Паскуда гнилая!

Ирга резко обернулась.

– Что сказал?

– Сказал, что остров ваш протух насквозь! Ещё помогать вам… Как будто оно мне надо!

Ирга поставила тележку и укрепила оглобли, чтоб не соскользнули. Воротилась к выскочившей дощечке.

– Вроде это я тебе помогаю.

Она жестом отогнала колдуна, подобрала подол сарафана. Змеелов невольно уставился на голые колени. А девка бережно вынула ржавый гвоздь и вернула дощечку на место.

– Ты помогаешь мне, а я взамен спасаю весь ваш остров, – покривил душой колдун. – Что делаешь?

В отверстие, что осталось от гвоздя, Ирга воткнула ветку подлиннее, а на конец повязала красную нитку, моток которой нашёлся в поясной суме.

– Мужики пойдут смотреть – заметят и поправят.

Змеелов плюнул на доски.

– А потом другая сгниёт. Или та же самая через месяц.

– И мы снова починим. А если не починить, то привезём ещё дерева и поменяем.

– Куда как проще собраться всем миром и переселиться на большую землю. А Яр ваш пусть бы гнил с гадюками вместе.

Ирга поднялась и расправила юбки. Прищурилась.

– Вот-вот. Плевать ты хотел на Гадючий яр. Ты не нам, а себе только помогаешь, верно? Я не вчера родилась. Что сталось бы с Костылём, не потребуй я его похоронить?

Колдун пожал плечами.

– Кто-нибудь ещё сердобольный нашёлся бы.

– А увидь его в таком виде мать? Об этом ты подумал?

Отчего-то Змеелов вздрогнул и ответил резче, чем стоило.

– Ей до него уже дела нет. – С досады он и не заметил, как сам взялся за оглобли и толкнул тележку вперёд. Вот же пытливая девка! Нет бы просто делать, что сказано, и помалкивать! Зачем-то он оправдался: – Мне нужно знать о змеевице всё. Каков у неё яд, как он смешивается с кровью, как немеет тело. Этот твой… – он усмехнулся, – жених… послужил благому делу.

Ирга вспыхнула.

– Не жених он мне! Я соврала! – Она догнала колдуна и пошла с ним в ногу. – Ты ведь понял, что я соврала? Костыль в самом деле меня помиловаться звал… прошлой ночью. Но я не…

– Да плевать мне, – перебил колдун. – Сама же сказала: плевать. На тебя. На покойника этого. На яровчан. Я ловлю змей, только и всего. Делай, что велено, и эта гадина больше никого не убьёт.

– Сюда.

– А?

Ирга буркнула ещё раз:

– Сюда поворачивай. Здесь мы оставляем мертвецов.

Змеелов на своём веку повидал многое и давно уже решил, что дивиться его не заставит ничто. Но Гадючий яр, по одному раскрывающий свои секреты, и здесь удивил.

А девка как ни в чём не бывало сошла с мостков прямо в мох, и тот заколыхался волнами под её босыми ступнями.

– Ты тоже сапоги сними лучше, – велела она.

Змеелов отбрехался:

– А штаны не снять?

Ирга пожала плечами и взялась за работу. Ещё в избе она привела покойника в подобающий вид: обтёрла влажной тряпицей от крови и нечистот, одела да завернула в чистую выбеленную ткань, что хранилась на дне сундука у каждого яровчанина нарочно для такого вот дня. Случалось и так, что родным оборачивать мертвеца не приходилось. Так вышло со старушкой Айрой. При жизни она сотворила столько добра, что хватило и на посмертие: каждый из яровчан принёс с собою белую ленту в благодарность, каждый повязал её на покойницу да так, что длинные края колыхались на ветру. Другие, кто не ждал большой благодарности от соседей, пряли или покупали себе полотно сами. Так уж вышло, что этот отрез берегла для себя Блажа, но сыну он пригодился раньше. Плотно запелёнутый, Костыль походил на младенца. Младенцем он и был, возвращающимся в чрево острова, на котором когда-то родился.

Как и сам Гадючий яр, Ирга удивляла Змеелова. Она не кривилась и не морщилась ни утром, готовя мертвеца к захоронению, обмывая его и закутывая тканью вспоротую грудь, ни сейчас, расправляя, насколько можно, искорёженное тело. Будь у колдуна больше времени, он обучил бы её по-настоящему. И лягушонок мог бы превратиться не в деревенскую колдовку, а в настоящее чудо, каковых в Срединных землях по пальцам сосчитать… Но времени у Змеелова не было.

– Там, где я вырос, покойников сжигают, – сказал он и с нажимом добавил: – И только так правильно!

– Поучи меня ещё, как у меня дома людей хоронить, – зло отозвалась Ирга, и колдун одобрительно улыбнулся: да, колдовка вышла бы знатная!

– Ладно уж. Чем помочь?

Она взялась за ноги, он – за плечи покойника. Вместе Ирга и Змеелов перетащили его на мох. И тут-то вздыбившаяся дощечка показалась колдуну детской шуткой, не более. Под тонким одеялом из мха была трясина. Будто пешком по воде пошёл – уже приятного мало. Но куда хуже было то, что от той воды несло Безлюдьем. Лишь однажды колдун оказался так близко к миру нечисти. И в тот раз оставил в откуп глаз.

– Дай… Помоги… Мне… нужно что-то… Что-то, чтобы не было так больно…

Он не шёл даже, а полз. Ран на теле мужчины хватало, но ни одна из них не кровоточила как та, что он сам нанёс себе. Та, что глазами было не углядеть.

Прежде он не держал меча. Да и ныне навряд понимал, что пальцы так и сжимают ледяную рукоять. Клинок царапал остриём землю и оставлял за собой алые бусины слёз.

Он пришёл к Безлюдью, потому что больше не к кому было прийти. Не зря врут деды: из чащи, гор и болота нет возврата. А он и не собирался возвращаться. Уж точно не тем, кем вошёл в тёмный лес.

– Ответь мне… – Он сначала хрипел и шептал, как безумный, а потом вскинул лицо к исцарапанному лохматыми ветками небу и закричал: – Ответь!

И Лес ответил. Лес отвечал всем, кто звал его, да не каждый слышал. Тот, кто пришёл в чащу умирать, услышал.

– Дай мне… что-нибудь. Хоть что-то! – взмолился мужчина. – Больно! Я не могу… Не хочу… так.

Он в который раз заскрёб ногтями по груди, но выдрать то, что так мучало его, не мог. Тьма наползала со всех сторон.