– Тихо ты! Разбудишь…

– Ты не стоишь ее! – крикнул княжич.

А Шатай спокойно ответил:

– Ты тожэ.

– Ты не получишь благословения ее родни.

– Они ужэ приняли мэня в сэмью, – неясно отозвался тот. – Можэт, и против воли.

Немыслимая тяжесть навалилась на Власа. Не опирайся он о стену, свалился бы.

– Я не оставлю ее. Я буду возвращаться. И она не сможет противиться, потому что ее тоже ко мне тянет. Она жаждет меня так же, как я ее!

Скажи Шатай Власу то же самое, слово в слово, и рассудок отказал бы княжичу. Он, рыча, кинулся бы в бой и бил врага до тех пор, пока бездыханное тело не остыло бы. Но Шатай остался спокоен. Вот и кто теперь дикарь?

– Если она выбрала так, то так и будэт.

– Ты никак ополоумел? Она никогда не станет твоей женщиной! Я буду…

– Я знаю. Аэрдын жэнщина, она нэ принадлэжит никому. – Шатай поднялся и протянул руку. Влас изготовился остановить удар, но шлях положил ладонь ему на плечо и шепнул, как по секрету: – Это мы принадлэжим ей. Оба.

Все естество княжича воспротивилось разом.

– Нет. Нет! Так не… Боги не завещали! Так нельзя! Я не хочу… Не хочу делить ее с тобой! С кем бы то ни было!

Вот и вырвалось то, что и от самого себя княжич прятал. Что там скажут люди, боги или сама Крапива… не все ли равно? Ему не хотелось лишь делить ее. И мальчишка шлях вдруг показался не соперником, а таким же влюбленным дураком, как он…

Шатай сел рядом, и их колени соприкоснулись.

– Вэтэр, стэпь и жэнщины нэ принадлэжат никому. Так завэдэно.

Теперь только Влас понял: шлях грустил не меньше. Ощущать на любимой запах другого мужчины, видеть, как наливаются ее искусанные губы с ним рядом… Но то была грусть тихая. Грусть, с которой встречаешь неизбежный приход зимы. Влас же хотел бороться.

– Тогда спросим ее.

– Аэрдын?

– Твоя аэрдын не умеет выбирать. Мы спросим Рожаницу.

Дурное дело задумали мужчины. Что один, что другой поняли, как плоха придумка, сразу, едва забились. Но на попятный не пошел никто, ведь проигравший добровольно примет поражение. И каждый успокаивал себя тем, что лишь берет соперника на слабо.

В Тяпенках все так же гремела музыка, изредка доносилось несвязное пение и смех, а шлях и княжич бок о бок шли прочь. Много ли надо сил, чтобы развернуться, перешагнуть порог Старшего дома да пригубить сладкий мед, объявляя врага другом? Посадник Тур сдюжил, хотя и ехал в Тяпенки с намерением сжечь деревню дотла. Однако ж замирились, и теперь Тур со Свеей по очереди осушали большой кубок со хмельным. Нечего им больше делить. А вот шляху и княжичу – есть.

Скоро музыка уступила стрекоту кузнечиков. Роса на высокой траве холодила ноги, а туман, вскипающий меж холмов, обещал надежно укрыть двух не то друзей, не то врагов, не то и вовсе братьев. Они двинулись в ту сторону, куда указывала дорога в Мертвые земли.

Влас фыркнул:

– Твоим богам придется меньше идти, чтобы забрать тебя с собой.

Шатай указал на холм, нависающий над Тяпенками. На его вершине стояло большое дерево с вырезанным на нем ликом Рожаницы.

– Мои боги всэгда со мной. Тэбэ тожэ нэ мэшало бы помолиться.

– Вот еще, – снова фыркнул Влас.

Шлях стоял в одних лишь широких портах, босой и без рубахи. Дождь омывал его тело, как омывают перед захоронением мертвецов.

– Что жэ, – спросил он, – будэм биться?

Клинка при нем не было, как, впрочем, и при княжиче. Да и можно ли назвать честной битву юнца и воина? А и может ли быть честной битва за женщину?

– Тогда я выйду победителем, – негромко сказал Влас.

– Мэчтай, – отозвался Шатай.

Гордости да глупости шляху одному на десятерых хватало. Влас не стал его разубеждать:

– Придется возвращаться к деревне. Кто-нибудь помешает, не иначе.

– Вэрно говоришь. Что тогда? На кулаках?

Голыми руками Влас тоже мог бы придушить врага. Нынче не прежде. Нынче он полнился силами и обидой, а раны не ослабляли тело. Да что уж! Шарахнуть шляха камнем по голове да прикопать в перелеске. Навряд кто хватится. А и хватится, невелика беда. Вон кузнец с друзьями вину на себя возьмут, и никто их не осудит. Одной Рожанице известно, отчего Влас отмахнулся от малодушной затеи.

– Боги затеяли эту шутку. Так пусть они нас и рассудят.

Он махнул – идем, мол, а Шатай двинулся следом, размышляя, узнает ли кто, если хорошенько приложить срединника подвернувшейся под руку дубиной. Они с аэрдын доставили его в деревню живым, теперь Посаднику не на что гневаться. А княжич мог перепить и, к примеру, свалиться в яму да свернуть шею. Но отчего-то Шатай не спешил осуществлять намерение.

Холм Рожаницы нависал над ними все сильнее. Где-то высоко тревожно звенели листья растущей на вершине липы. Холму полагалось бы закрывать мужчин от дождя, но вместо того ветер заносил влагу к самому его основанию, отчего даже в засуху, что стояла последние месяцы, земля оставалась сырой, а то и болотистой. Казалось, что невидимый червь точит холм и тот вот-вот свалится, накрывая тяжелым телом маленькую деревеньку.

Шлях шлепал по мокрой траве босыми ногами и дивился, какой разной может представать земля. В степи она страдала от жажды, покрывалась глубокими трещинами, редкие деревца едва достигали человеческого роста, а желтый сухостой вечно недовольно шуршал. Здесь же повсюду была мягкая зеленая трава, солнце пекло ласковее, а подле четырехугольных деревянных шатров выращивали урожай.

Княжич покосился на Шатая и буркнул:

– Молись, что ли. Ну как правда поможет?

И хотя Влас насмехался, Шатай не пренебрег советом и взаправду вознес молитву. Пока шлях был занят, срединник ходил по высоким травам. Он промок уже по пояс, но продолжал что-то искать.

– Потэрял что?

– Угу. Судью.

Больше княжич ничего не пояснял, да Шатай и сам понял, когда Влас осторожно раздвинул заросли горемычника. У корней в земле зиял черный провал. Влас присел на корточки, отломил жесткий стебель и сунул его в гнездо.

– В Мертвых землях устраивают суд богов? – спросил он. – Тот, что проходит в Круге, верно?

Шатай как завороженный глядел на судорожно дергающийся стебель. Из ямы доносилось шипение.

– Вэрно.

– Ну так в Срединных землях тоже. Но может случиться, что силы бойцов неравны… – Шатай насупился, и княжич, сжалившись, добавил: – Или по иной причине двое не могут биться с оружием. И тогда идут кланяться горемычнику.

– Почэму к нэму?

– Потому что у его корней вьют гнезда полозы. И не любят, когда их тревожат. Дай руку.

Быть может, и правда стоило прикопать княжича где-нибудь недалече. Тогда Хозяйку Тени позабавил бы лишь один из них. А так – оба.

– Можешь отказаться, – склонил голову набок Влас, – если боишься. Хэлгэ.

Шатай побелел.

– Когда вэрнусь к аэрдын, пэрэдам, что ты попрощался, – процедил он.

Шатай хотел сразу сунуть в гнездо ладонь, но Влас перехватил его и переплел пальцы. Вдоволь насладившись растерянностью недруга, он сказал:

– Полоз жалит лишь раз. Одному повезет. Другому – нет.

И опустил в черный зев змеиного гнезда их руки.

Все тело Шатая напряглось в ожидании неизбежного, а Влас стиснул зубы и глядел ему в глаза. Ну? Кто первым малодушно сдастся? Кто уповает на волю богов, а кто надеется на себя?

Они ждали и не шевелились. Один удар сердца, второй, за ним третий и дальше. Дождь превратился в ливень. Он хлестал по земле, заставляя траву покорно пластаться. Время шло. А укуса все не было.

– Если хотэл подэржать мэня за руку, надо было сразу сказать.

– Пошел ты!

– Сам пошел.

Прождав еще малость, мужчины не на шутку смутились.

– Можэт, просто подэремся?

– Да, это понадежней будет… Отпускай.

Шатай неловко кашлянул:

– Я тэбя нэ дэржу.

Влас фыркнул:

– Нашел время для шуток! – Он дернул руку на себя, но та намертво засела в яме. – Пусти, говорю!

– Сам пусти!

– Ты, шлях… – Влас осекся. – Правда не держишь?