– Нэ жалэй, аэрдын. Жалэют жалких.

– Ты мне больше чем муж, Шатай. Ты мне брат. Семья моя.

Никак почудилось? Быть не может, чтобы аэрдын произнесла то, что он услышал. И уж точно быть не может, чтобы подобные слова принесли облегчение! Это все насмешка усталого разума!

– Нэт у мэня сэмьи. Эсли твоя мать помнит вэрно, тот, кто породил мэня, сам заслуживаэт смэрти.

– Если моя мать помнит верно, он и меня породил.

Шатай не плюнул на две стороны потому лишь, что плевать в клети не следовало.

– Я нэ знаю имэни того, чья кровь тэчет в моих жилах, но я нэнавижу эго и убью, эсли когда-то встречу.

– А я буду с тобой рядом, – сказала Крапива. Сказала тихо, но после вдруг сорвалась на крик, чая хотя бы так доказать: – Я не могу назвать тебя мужем. Но я люблю тебя!

– Сильнээ, чем этого срэдинного сына козы? – ревниво уточнил шлях.

– Сильнее, чем кого бы то ни было!

– Тогда почэму ты… с ним… Там?!

Он умолк, не в силах произнести страшное. Шлях не смеет приказывать женщине: сестре ли, матери, жене. И уж точно он не смеет указывать ей, кого одаривать своей лаской. Ревность неведома сынам Мертвых земель! Но все же шлях ревновал…

Крапива взвыла. Она и сама бы не прочь узнать ответ…

– Дура потому что! – выпалила она. – Дура безвольная! Он пришел, а я… не смогла прогнать его.

– Потому что эго ты тожэ любишь.

– Нет!

Он повернулся к ней лицом. Серые глаза встретились с синими. Отчего же прежде ни Шатай, ни Крапива не замечали, как они схожи?

– Ты слышишь травы, аэрдын. Но так и нэ научилась слушать сэрдцэ.

Сухие обветренные губы Шатая коснулись ее темени.

– А ты как будто слышишь!

– Я слышу, – ответил Шатай. – Я вэдь брат тэбэ.

Влас полнился силами. Вот только давала их не жирная пища и не хмельной мед, а жгучая ревность. Стоило подумать про шляха с Крапивой, остающихся в Тяпенках, поднималась из живота животная ярость. Глупая девка будто выбросила из головы резню, что учинили степняки. Принимала пищу из Шатаевых рук и тихо улыбалась, слушая вечерами его песни. А пел шлях так, что даже у княжича сердце сжималось.

Каковыми станут эти песни, когда третий лишний покинет деревню? Когда перестанет мешать двум влюбленным и те соединятся, как подобает мужу и жене? Быть может, шлях вспомнит о том, кто он по рождению, и станет жесток? Ну как ласки только в песнях да сладких речах и останутся, а сам Шатай станет, к примеру, бить жену, как часто водится у срединников? С этими невеселыми думами Влас выскочил из Старшего дома.

– Куда? – крикнул вослед дядька.

Но княжич только рукой махнул:

– Не до тебя…

Он долго стоял на крыльце, опираясь плечом о резной столбик с ликом обережного духа на нем. Дождь набатом бил по стенам и крыше, холодные брызги летели в лицо, но не остужали пыл.

Ветер переменился и дул со степи. Тревожный ветер. Запах напомнил о полученных ранах, и шрамы, залеченные колдовством Байгаль, заныли, как свежие. Но эта боль ничто в сравнении с той, что накрыла Власа, когда он подумал о том, как Крапива ляжет под своего мужа и что тот станет делать с нею. Княжич зажмурился, чтобы истребить видение, но то лишь стало ярче.

Он сбежал со ступеней и запрокинул голову, подставляясь дождю. Капли стекали по шее и катились за ворот, волосы намокли и прилипли к щекам. А видение все не исчезало…

Много пригожих девок жило в Тяпенках. Дочь Матки, которую та надеялась сосватать княжичу, хороша, да и прочие радуют глаз… Одна такая, со смоляной косой, выглянула в щелочку и позвала:

– Господине… Тебя Тур Несмеяныч кликнул…

Влас оглянулся, и девка мигом покраснела. Тоже ведь недурна собой. Темные очи, коса в руку, платье облегает стройный стан. Отчего же глядит Влас на нее, а видит… другую?

– Княже?

Влас широко улыбнулся и как бы равнодушно спросил:

– А что, девка… как тебя там?

– Свекла, господине… – Щеки ее вспыхнули пуще прежнего – и верно Свекла.

– Свекла… Поехала бы со мной молодшей, кабы позвал?

– Шутки шутишь, господине…

– А если и так? Отвечай.

– Поехала бы. Любая бы поехала.

Влас вздрогнул, как если бы его вновь протянули шляховской плетью.

– Видно, все ж не любая… Передай Посаднику, что тут я. Погулять вышел.

И в самом деле двинулся, до последнего убеждая себя, что всего-то взад-вперед пройдет по деревне и воротится на пир. Но ноги сами несли к дальнему двору.

В окнах избы не горели лучины, потемневшая от влаги калитка накрепко заперта. И Деяна, и Долу, и даже братишек Крапивы Влас приметил на пиру, но не саму травознайку и не шляха. Сердце сжалось от недоброго предчувствия.

Влас откинул задвижку, распахнул калитку и повернул к клети. Каждый шаг – как по болоту. Сапоги скользили по грязи, в ушах гудело. А когда раздался из шляховой клети голос… Ее голос!

– …люблю тебя.

– Сильнээ, чем этого срэдинного сына козы?

– Сильнее, чем кого бы то ни было.

Выломать дверь, кинуться, убить соперника, а ее… ее…

Но княжич не нашел в себе сил не то что ворваться в клеть, а и шагнуть еще раз. В ушах зазвенело, колени подогнулись, и он, обессилевший, сел прямо в грязь.

– Значит, так, – сказал Влас сам себе. – Значит… так.

Правду говорил дядька Несмеяныч: бабы страх как любят жалеть горемык! Вот и поганому шляху достало состроить обиженную рожицу да забиться в угол, чтобы лекарка вокруг него заскакала. Что уж, Влас и сам не раз и не два прибегал к этому подлому оружию, требуя, чтобы травознайка сменила повязки у него на груди, даже когда в том не было нужды. Тогда каждое касание ее пальцев напоминало о том, что больше Крапива не боится. Не обожжется, если он потянется ее поцеловать, и не ударит, если княжич придавит ее к столу и сожмет бедра…

Воспоминание смешалось с реальностью, и в животе потянуло. Он не заглядывал в клеть, он и подойти к ней не решился бы, впервые в жизни испугавшись того, что может увидеть. А в голове все одно горел образ: Крапива, обнаженная, ногами обнимающая бедра шляха, двигающаяся под ним… Тело против воли вспомнило их близость. Мягкость и округлость, жаркое дыхание и стоны, звучащие песней.

Влас с силой укусил себя за щеку, изгоняя противную разуму мысль, и ощутил вкус крови на языке. Он так и остался сидеть у входа. Ни войти, ни убраться не хватало мочи.

Спустя время послышалось пение. То пел шлях. После дверь скрипнула, а Влас вздрогнул, будто застигнутый за непотребством.

Шатай осторожно притворил дверь и сел пред нею, завязав ноги узлом. Они смерили друг друга полными ненависти взглядами.

– Поди прочь, – прорычал княжич прежде, чем шлях успел что-то сказать.

– Тишэ. Аэрдын уснула. Устала.

Влас едва не заорал. Он презрительно выплюнул:

– Это ты ее утомил, что ли?

– А это развэ твое дэло?

– Я в этих землях княжич. Чье, коли не мое?

– Ты мэлкая мошка для этих зэмэль. Как и я…

На это Влас не нашел что ответить. И верно, нет на границе ни Посадниковой власти, ни шляховской. Один лишь страх властвует в Тяпенках.

– Зачем вышел? Ей нравится, как ты поешь, – горько обронил княжич.

– А тэбэ? – спросил вдруг Шатай.

У Власа щеки порозовели.

– Мне? – буркнул он. – С чего мне слушать твои завывания?

Шатай пожал плечами:

– Но сидишь вэдь. Слушаешь.

Влас подорвался дать ублюдку в морду… но не сдюжил. Да и успели уже они со шляхом кулаками намахаться. Проку-то? Помоги это в их беде, Влас бы попробовал снова, но там, где замешана девка, дракой дело не решить.

– Отступись, – произнес Влас. Не то приказал, не то взмолился.

– Чэго сказал?

– Отступись… от нее.

– С чэго это?

– Ты беден. У тебя нет ни роду, ни племени…

– Зато у мэня есть аэрдын, – протянул Шатай. Протянул так же тоскливо, как до того пел. Видно, и сам не верил.

Перед глазами поплыла белая пелена. Неужто шлях сам не понимает? Влас вскочил и ударил по стене.