Словно и не бывало времени, проведенного в Мертвых землях. Того больше, Крапива как заново с семьей знакомилась. До чего же радостно, провожая в поле, обнять отца, а младших братьев подхватить на руки да закружить! Сколь много потеряла аэрдын из-за проклятья – и сколь много обрела благодаря дару!

Мать быстро встала на ноги и тоже рада-радешенька хлопотать по хозяйству. В поле лекарка ей покамест трудиться запретила, но поди удержи бабу, чтобы не хвалилась соседке дочерью, спасшей Тяпенки!

Только сама Крапива не шибко веселилась. Не раз и не два подступалась она к Шатаю, чтобы завести разговор, но тот, как нарочно, находил иные дела и с аэрдын наедине оставаться не желал.

Поначалу мало кто узнавал шляха, да Шатай, правду молвить, не сильно-то на соплеменников и походил. Но Дола, словно искупая вину за недобрую весть, каждому норовила объяснить, сколь многое шлях сделал для деревни. Вскоре каждый знал, откуда родом лекаркин спутник. И припоминали ему не только освобождение княжича, но и битву, в которой полегло немало тяпенцев. Потому всего чаще Шатай уходил охотиться, Крапива его почти и не видала. Зато крепко помнила о данном обещании, потому от княжича держалась подальше, нешуточно его зля.

Злополучное утро тем и началось. Отец – в поле, мать – в Старший дом, помогать с угощением для Посадника. Шатай, кликнув с собой Мала да Удала, – пострелять перепелов. Крапива же осталась хозяйничать – мести избу, месить тесто да печь пироги.

Она тихонько напевала себе под нос одну из Шатаевых песен. Одиночество и тоска сквозили в ней. Девка, что принес домой степной ветер, сама гнала его прочь, а после падала замертво, ибо негоже топтать землю подлецам и предателям.

Дверь позади распахнулась неслышно – хозяйственный Деян до́бро смазывал петли. Лишь едва чутный сквозняк облизал босые ступни. Но обернуться Крапива не успела.

Он подошел к ней сзади, бедрами придавив к столу. Острое лезвие кольнуло Крапиве шею, а над ухом раздался жаркий шепот Власа:

– Какая, говоришь, у меня судьба?

Крапива ответила твердо:

– Вернуться к отцу. Ты и сам знаешь.

– Я знаю только то, что ты сейчас можешь обжечь меня. – Его ладонь накрыла шею пониже затылка. – Но не жжешь.

И верно, аэрдын могла бы призвать проклятье да заставить княжича отпустить ее. Отчего же не делала этого? Уж не оттого ли, что за минувшие дни сама смертно соскучилась по рукам, могущим быть нежными, по горячим поцелуям, по настойчивым губам? Не оттого ли, что, как и предсказывал шлях, ночами вспоминала горячий источник? Она ответила, силясь убедить саму себя, а не Власа:

– Потому что ты меня не тронешь.

– Нет. Потому что тебе нравится, когда тебя трогаю я. Я, а не этот мальчишка.

Крапива вспыхнула. Теперь-то Шатай не дождется поцелуев аэрдын, сама мысль эта противна и богам, и людям. Но, узнай об том княжич, нипочем не вернется к отцу и не оставит травознайку в покое. Потому она твердо сказала:

– Я выйду замуж за Шатая. Я…

– Что? Любишь его? Или все же меня?

– Я держу слово.

– Я тоже. И я сказал, что возьму тебя силой, если не получится миром.

Крапива уперлась запачканными мукой ладонями в стол – хоть малость отодвинуться от взбеленившегося княжича. Но тот лишь сильнее сжал ей шею.

– Пусти, – велела она.

Шепот вновь пощекотал ухо:

– А ты заставь… – Он прильнул губами к ее коже. – Заставь меня уйти, – пробормотал Влас. – Заставь забыть… хотя бы возненавидеть тебя…

Крапива и рада бы, да вот беда: так же, как княжич ее, она не могла выбросить из головы его жар, дыхание и поцелуи. Она впитывала жадные ласки, как пересохшая земля впитывает дождь. А княжич терял самого себя, прижимаясь к ней:

– Не желаешь? Тогда дозволь остаться.

Крапиву и саму надвое рвало. Да только она, в отличие от княжича, не привыкла, чтобы ее капризам потакали. Ей сызмальства объяснили, что такое надо, а вот Влас эту науку так и не усвоил. Она тихо сказала:

– Не будет нам жизни… У тебя княжество… Нельзя тебе.

– Было бы за что держаться!

– Ты княжич. Тебе выбирать не суждено.

Влас напрягся всем телом. Костяшки пальцев, сбитые после драки, побелели, зубы скрипнули.

– Скажи, что я не мил тебе.

– Не скажу, – тяжко вздохнула Крапива, – ведь врать не обучена.

– Тогда уезжай со мной вместе.

– Нет.

Влас рыкнул:

– Свернуть бы тебе башку, как куренку! Дай жить или убей, прекрати пытать меня, ведьма! Будь по-твоему. Я уеду один, ясно? Не увидишь меня боле никогда! Лица не вспомнишь, но это… – Влас втянул кожу на ее шее губами, оставляя алый след. – Этого не забудешь… Что ты сделала со мной? Чем опоила?

Он до боли стиснул ее в объятиях, и до чего же сладкой была эта боль!

– Твои зелья… В них дело? Ты не только лечила, но и лишала меня рассудка? По капле, день за днем?

Что ответить ему? Не поверит же, что ни скажи. А скажи правду, нипочем не отпустит. А и хочется ли, чтоб отпускал?

– Я ничего не делала с тобой, княжич. Ни в степи, ни при первой встрече, в поле.

– Врешь! – Лезвие задрожало, словно Влас пытался пронзить им нежную кожу, а неведомая сила мешала. – Не могу… Не могу выбросить тебя из головы! Засыпая, тебя вижу, просыпаюсь – о тебе одной мысли… Я убью тебя и освобожусь, ведь так?

Лихорадочная надежда сквозила в его словах. Надежда и с нею вместе обреченность. Потому что на деле княжич не хуже Крапивы знал, что если кто и поил его любовным отваром, то была сама Рожаница. И если Крапивы не станет, то следом за нею в Тень отправится и сам Влас.

– Будь проклят тот день! Будь проклят он и Свея, пригласившая меня в деревню! Будьте вы все…

Он не откинул ножа, силясь сохранить видимость власти, но уже понимал, что давно проиграл. Ладонь опустилась вдоль хребта девки, замерла меж лопаток и надавила.

Крапива охнула, распластавшись на столе. И не оттого охнула, что страх охватил ее, нет! В любой миг она могла призвать свою магию и сделать с Власом то, что сделала, когда он пытался взять ее против воли. Но цепкие пальцы опустились на пояс… И она медлила.

– Околдуй ты меня, – прохрипел Влас, – было бы легче.

Поползла вверх, оглаживая ноги, понёва, легла на бедра ладонь, горячая как уголь.

Влас хотел убить травознайку за то безумие, что охватывало его с нею рядом. Но одного княжич не ведал – что сама Крапива тоже как опоенная. Она подалась назад: ближе, теснее, снова ощутить раскаленное желанием тело…

Княжич взвыл. Улетел в сторону нож, посыпалась на пол белая крупка муки, задрожало тесто.

Он закрыл ей рот ладонью, а она впилась зубами, но лишь сильнее распалила костер. Она бесстыдно закричала, а он пил эти крики, как пряное вино. Он подхватил ее, усадил перед собой и устроился меж обнаженных бедер. Соединенные самым древним колдовством, они замерли.

Влас едва слышно взмолился:

– Скажи, что ты моя. Только моя. Скажи, Крапива…

Она закусила губу, и княжич не удержался, припал к ее рту. Когда же отстранился, Крапива оплела руками его шею и снова поцеловала. Она так и не сказала ему…

Увлеченные друг другом, они едва расслышали не то всхлип, не то стон.

Шатай недвижимо стоял в дверях. В одной руке он держал измазанные кровью птичьи тушки, в другой охотничий лук. Дети степей кого угодно одолеют в меткости. А уж с пяти шагов не попасть – это извернуться надо. Но шлях и не подумал натянуть тетиву. Он швырнул на пол оружие, а к нему окровавленные тела так, словно только что вырвал из груди бьющееся сердце, и вышел.

Кривой прожил хорошую жизнь. Не самую счастливую, быть может, зато долгую. Рожаница наградила его любовью женщины, хотя и отняла ее немного погодя. А в старости, когда иные воины уже давно катались по небесным чертогам на накидке госпожи Тени, Кривому довелось еще и воспитать внука. Да такого, что не стыдно. И то были не Драг и Оро, родные ему по крови. То был тощий и слабый выкормыш, найденный на границе Пустых земель. Правду балакают: калеки сердобольны. Вот Кривой и стал ему наставником. Нутром чуял, удивит их еще хилый мальчишка! Победи он Стрепета в Круге, старик не думал бы теперь свою тяжкую думу. Не отправились бы к Тени Драг и Оро, дурни, но все ж свои. И вождь не поклонился бы поганому Змею, недостойному того, чтобы звать его по имени.