– Шляхи не касаются женщин без их дозволения, – пролепетала Крапива.

А Дола ответила:

– Он походил на шляха разве что нарядом да оружием.

Голос сорвался, Дола потянулась к груди. Крапива подорвалась за снадобьями, но мать схватила ее за запястье.

– Он увез меня в Мертвые земли. Волок за собою, как рабыню, а на привалах… – Дола с трудом вытолкнула слова: – Не иначе сама Рожаница помогла сбежать. Домой я вернулась полуживая. Поседевшая. На сносях.

Женский угол, такой теплый и родной, осыпался пеплом. Ничего не осталось у аэрдын: ни неприступных стен, ни любящей семьи, ни идола Рожаницы под потолком с тлеющей пред ним лучиной. Все пропало. Да ничего и не было.

– Так вот отчего… Ты, верно, ненавидишь меня.

Хоть под пол бы провалиться, хоть улететь птичкой в окно, лишь бы не мучить больше мать с отцом… День за днем они видели синеглазую девку, день за днем вспоминали о случившемся.

И тогда Дола обняла ее впервые за долгие годы. Прижала крепко-крепко и сказала:

– Никогда, милая. Ни единого мига! Не было ненависти во мне. Да будет проклят мой мучитель, но ты… благословением Рожаницы стала! Одного я боялась с тех самых пор, как ты вошла в лета: что явится кто-то в наш дом, посадит тебя в седло и…

– И меня та же участь ждет. Этого ты боялась. И я вместе с тобою…

И ведь сделалось! И Крапива села в седло к незнакомцу да отправилась в неведомые края.

– Матушка…

– Не все сказала. – Дола потупилась. – Тот, кто увел меня… Он выглядел как твой шлях.

Оборвалось и умерло что-то внутри Крапивы. Заново зазвучали в голове песни Мертвых земель, что пел ей доверчивый нежный Шатай, но тоскливо звучала каждая из них.

А Дола продолжала:

– Был он самым высоким среди них. Светловолосым и худым. И глаза… Я глядела в них и все не могла поверить. Не должно быть у чудища таких глаз – синих, как озерцо лесное.

– Нет. Шатай добрый… И он молод, и… – Крапива уцепилась за последнюю надежду: – У него серые глаза! Он никак не мог…

– Не мог, – согласилась Дола. – Он не мог. Это сделал кто-то другой. И видно, не только я ему приглянулась.

– Ты, верно, ошиблась…

– Я много раз ошибалась, доченька. Больше, чем следовало бы. Но его лицо… я не забуду никогда.

Жестоки шутки твои, Рожаница! В целой огромной степи из множества шляховских племен привела ты к травознайке того единственного, кому не стать Крапиве мужем. А быть может, потому и привела?

Не придумали люди тех слов, которыми могли бы обменяться женщины, а сказывать, сколько пролилось слез, не дело. Лишь много позднее, утерев нос, Крапива воровато оглянулась на занавеску, за которой метался Деян, и спросила:

– А батюшка что же? Неужто не знает?

Усталое лицо Долы озарила улыбка, и словно теплым дождем смыло с него прожитые в тревоге годы.

– Кому знать, как не ему. Он от меня с того дня, как возвратилась, не отходил. А когда люди начали пальцем указывать, посватался.

– И чужое дите растил?

Дола поглядела через плечо дочери. Деян подкрался тихонько. Всегда-то он был тих и молчалив, предпочитая дела словам. Он осторожно отодвинул занавеску и подошел к ним. Поцеловал в темя сперва одну. Опосля вторую.

– Чужого не растил, – сказал он. – Только свое.

Стыдно сказать, но о Шатае Крапива за тревогами успела позабыть. Лишь много позже, когда дневное светило уже тронуло рыжиной избяные крыши, она вышла из дому за водой. И охнула: шлях сидел у калитки, смежив веки. Сидел и ждал. Ее ждал…

Она подошла неслышно. Хотела коснуться его плеча, но отчего-то медлила.

– Шатай…

Шлях и не вздрогнул. Это со стороны может почудиться, будто сын Мертвых земель задремал али отвлекся, на деле же он денно и нощно бдит, не подкрадется ли дикий зверь али еще какой враг.

– Аэрдын.

– Ты тут?

Шатай тоскливо улыбнулся:

– А гдэ мнэ эще быть?

– А чего… сидишь?

Он мотнул головой куда-то в сторону и спокойно пояснил:

– Чтобы этот… нэ вэрнулся.

– Прости глупую… Матушка захворала, у меня из головы все и…

Он приложил палец к губам:

– Тишэ. Сядь.

Крапива поставила наземь ведро и подчинилась.

– Закрой глаза. Слышишь?

Соседская корова недовольно подавала голос из хлева, в отяжелевших ветвях яблонь шептал ветер; травы, одной аэрдын слышимые, негромко пели на разные голоса.

– Что? – спросила Крапива.

– Раньшэ я думал, что нэ слышу стэпь, оттого что нэдостоин. Тэпэрь я думаю, что нэ слышу, оттого что она пэрэстала плакать. Мэчи большэ нэ звэнят, – благоговейно шепнул шлях.

Каким юным и спокойным он показался вдруг Крапиве! Каким добрым и… одиноким. Как сказать ему, едва отдышавшемуся с дороги, что весь путь он проделал зря? Что предал племя и бросил тех, кто его вырастил, отдал ради блага аэрдын все, что имел, а она не в силах просто сдержать обещание? Во рту у девки пересохло. Она вдруг бросилась ему на грудь и горько заплакала.

Крови и железа, войны и огня – ничего мужчины не страшатся так, как женских слез. И, дабы остановить их, готовы сотворить что угодно. Шатай слез аэрдын не останавливал, потому что не боялся их. Он лишь гладил вздрагивающие плечи да изредка едва чутно касался губами ее мягких волос. Когда же слезы иссякли, Крапива подняла к нему опухшее раскрасневшееся лицо.

– Никому и никогда я не верила так, как тебе, – сказала она. – Тебе доверила свою жизнь и жизни родных. Мы все спаслись только благодаря тебе, и да вырвет Рожаница мне язык, коли вру, нет того, кто стал бы мне мужем лучшим, чем ты.

Брови его сдвинулись к переносице, лоб перечеркнула морщина. Не к добру вела аэрдын, и шлях чуял то так же, как чуял, что земля под ним разверзлась.

– Тогда отчэго ты плачэшь? – спросил он едва слышно.

– Оттого что я лгунья. Я взяла все, что ты дал мне, а теперь… Теперь я не могу заплатить так, как обещала.

Не земля – бездонная яма зияла под ним. И шлях ухнул в нее, не проронив ни звука.

Она прижалась к нему так крепко, как только могла. Так, словно чаяла помешать шляху возненавидеть предавшую его женщину.

– Клянусь, я не знала раньше… Я не знала…

– О чем ты нэ знала, аэрдын?

Она рассказала. Хотела бы рассказать сухо и коротко, дабы не бередить душу ни себе, ни… брату. Но не сумела и снова содрогнулась в бесслезных рыданиях. А Шатай сидел ни жив ни мертв и, кажется, забыл, как дышать. Наконец он разомкнул ставшие сухими губы:

– Шлях нэ взял бы жэнщину против воли… Шлях нэ увэл бы эе как рабыню…

– Она сказала, тот… он не был похож на шляха. Он был похож на тебя.

– Твоя мать ошиблась. Забыла за годы, испугалась чужака. Это нэ можэт быть правдой. – Шатай закончил почти жалобно: – Рожаница нэ можэт быть так жэстока.

Крапива ухватилась за его слова:

– Прошло немало лет… Она и впрямь могла забыть. Мы найдем Слышащего и спросим у него. Мы отправимся к степной ведьме… Передадим Власа Посаднику и сразу отправимся в путь… Я сдержу слово, Шатай! Я хочу его сдержать!

Она так и осталась сидеть, лихорадочно цепляясь за призрак несбыточного счастья. А шлях медленно поднялся на ноги. На аэрдын он старался не глядеть.

– Только поэтому?

– Что?

– Тэбя удэрживает лишь данное обещаниэ?

– Я…

И что сказать? Вновь соврать или признать то, что оба они и так уже поняли, но отчего-то не произносили вслух? Но Шатай требовал ответа:

– Эсли бы нэ данноэ мнэ слово, ты выбрала бы эго?

– Нет!

Девичьи щеки вспыхнули головешками.

– Влас обидел меня! Он ужасный, наглый, приставучий, невыносимый! – зачастила она. – Я ненавижу его и ни за что не выберу!

– Тогда дай мнэ слово.

Крапива осеклась, и Шатай холодно пояснил:

– Ты забрала одно обэщание, так дай вмэсто нэго другоэ. Эсли ты нэ выбираэшь мэня, так нэ выбирай и эго тожэ. Нэ уэзжай с ним, когда он позовет.

– Он не…

– Он позовет, – фыркнул Шатай, – уж повэрь мнэ. И когда он сдэлаэт это, скажи нэт. Прогони срэдинного княжича. Тогда я повэрю, что ты и правда нэ хотэла мнэ лгать.