– Да здесь!

Влас прижал к своей щеке морщинистую ладонь, а Несмеяныч, успокоившись, выдохнул:

– Хорошо…

А затем отжалел от себя еще одну оплеуху насколько хватило сил. Влас так и сел на задницу. К лицу его прилила кровь, но не полезешь же в драку с раненым стариком?

– Дядька! За что?!

Несмеяныч прохрипел:

– Для ума. Авось появится… Поклонись Матке да прощения проси! Верно она тебя: щенок и есть!

Влас поднялся. Весь он трясся от злости, но говорил ровно:

– Еще я бабе в ноженьки не кланялся. Да и ты, старик, не забывай, кто пред тобою! Я тебе княжич, а не выученик!

Тогда Дубрава закряхтел. Свежие повязки его почернели от крови, но он отмахнулся от лекарки, метнувшейся помочь. Сел, широко расставив ноги и упираясь локтями в колени. Тяжело ему было даже дышать, не то что говорить. Помолчал. Наконец поднял голову и твердо произнес:

– Ты мне роднее сына. И позор мне, что прежде уму не научил да разбаловал. Хоть теперь попытаюсь.

Княжич попятился:

– Ты, старик, никак из ума выжил? Я ведь не посмотрю, что ты мне дядька. Могу и казнить!

– Глупый мальчишка! Преклони колено, щенок, и послушай, что старшие говорят!

Если до того княжич был красный от ярости, то теперь побледнел. Он перевел ошалелый взгляд с Несмеяныча на Матку и опять на Дубраву. Хотел что-то сказать, но заместо того плюнул на пол да вышел, хлопнув дверью.

Крапива рванулась за ним, но Дубрава окликнул:

– А ты куда, егоза?

– Так за Власом… Не ровен час, случится что…

– Все, что могло сделаться плохого, уже сделалось. Пусть ему. Выпустит пар и вернется, не впервой.

Перевязь на животе у него промокла насквозь, и Крапива подчинилась лекарскому долгу: первое дело раненому помочь, а там уж разбирать, кто кого обидел. Она уложила упрямого старика на кровать и в который раз поставила на колени кулек с выстиранными повязками.

Матка тем временем, недобро зыркая на Шатая, позвала дочку:

– Ласса, ты грамотная. Накалякай-ка письмецо. Надобно Посадника известить…

– Не надо, – подал голос Несмеяныч. – После боя уж сколько времени минуло. Кто-нибудь из дружины да успел добраться до столицы. Теперь лучше здесь братца встретить хлебом-солью, все одно с гонцом он разминется. Авось и от меня будет прок при встрече… А на коня я все одно теперь долго не сяду. Постой, дочка, – обратился он к Крапиве, – сядь.

– Некогда рассиживаться, – нахмурилась та.

Несмеяныч по-доброму хмыкнул:

– И верно, егоза. Ты, что ли, княжича из плена вызволила?

Лекарка потупилась:

– С меня проку мало было бы. Нас Шатай выручил.

Все разом повернулись к шляху. Тот сидел, будто бы безучастный к происходящему, но Крапива, что неплохо успела узнать жениха, заметила, как сильно сжимает он зубы.

– А ты чей будешь, сынок?

Шатай гордо вскинулся:

– Ты называл этого… сыном. Если назовешь сыном и мэня, выйдэт, будто мы братья. А мнэ такого счастья нэ надо.

Дубрава хохотнул:

– Ликом вроде с островов, а говором шлях… Как же так вышло, что ты спас срединников?

– Я спас нэ срэдинников, – был ответ. – Я спас жэну. И спас ублюдка, который отчэго-то ей приглянулся.

Свея ударила кулаком по бедру:

– Жену?! Ишь, какой шустрый! Слышишь, Крапива, тебя уже в жены взяли!

Лекарка зарделась и всего больше радовалась, что, возясь с лекарствами, может спрятать лицо. Она пролепетала:

– Это правда. Я слово дала…

Ласса охнула:

– Крапива! Правду ли молвишь?

Тогда аэрдын выпрямилась и повторила во всеуслышанье:

– Правду. Шатай мне нареченный, и наш союз благословлен богами. И кабы не он, лежать бы и мне, и княжичу в степи мертвыми на радость смрадникам. – Она подошла к шляху и взяла его за руку, а после поклонилась Свее. – Боги наш союз одобрили, так одобри и ты, Матка!

Шатай пробурчал:

– Наш союз хранитэльницэй стэпи принят. Нэ людям спорить с богами.

Пробурчать пробурчал, однако встал с Крапивой рядом и тоже поклонился.

– Ишь! Союз у них! – За ядом Свея прятала растерянность. – Что мне-то кланяешься? Это у матери и отца благословения просить надобно. А они, думается, шляху в доме не обрадуются.

– Надобно, – согласилась девка, – и я попрошу. Но прежде прошу тебя за нас поручиться. Шатай вернул в Тяпенки меня и спас жизнь Власу. Теперь Посадник не прогневается на нас. Шатай спас деревню.

Шлях расправил плечи, смотреть стал увереннее. И правда, он не побираться в Тяпенки явился, а спасение принес.

– Вот, значит, как… – Матка пожевала губами. – Ну, будь по-твоему. Только мой тебе совет… Ты дома-то была?

– Нет.

– Так наперво сходи одна. Тебя родня уже похоронила, не след на них разом столько вестей валить. А после уже вместе идите кланяться. И я с вами схожу.

Родная деревня отчего-то мстилась Крапиве чужбиной. Вроде и не тыкал никто пальцем, не глядели косо, не шептались за спиною… Но будто бы сами избяные стены давили на нее, а ставни скрипели на ветру, и в том скрипе звучало порицание. Прежде лекарка вжала бы голову в плечи да ускорила шаг, чтоб скорее оказаться под защитой своего двора. Но то прежде. Нынче в Тяпенки вернулась иная Крапива, та, которой не страшна степная ведьма, которая сражалась с невиданными тварями, жаждущими крови, та, которая породнилась с народом Мертвых земель.

Аэрдын гордо выпрямила спину и пошла спокойно. Глядите, мол, кому надобно. И работники, возвращающиеся с полей, вправду глядели, да только все больше с равнодушным любопытством. Куда важнее им было добраться до дома и вытянуть ноги, а того лучше пригубить хмельного квасу. А девка в шляховском наряде… Ну, идет себе и идет. Не дичится, стало быть, имеет на то право.

Крапива подивилась. Прежде односельчане не преминули бы ее устыдить за срамную одежу: платье облегало стан, да и сама ткань, не чета грубому льну, не прятала тело, а, напротив, призывала им полюбоваться. Когда ветер дул сильнее, тонкая ткань прилегала к груди, а подол и вовсе задирался выше колен. Благо под платье лекарка надевала порты, так что лишнего не показывала. Однако ж теперь никто не судил ее. И как знать, изменила ли тяпенцев приключившаяся беда, или они попросту не решались пенять бабе, идущей с высоко поднятой головой.

Все неуловимо изменилось, и родная изба не стала исключением. Крапива остановилась перед калиткой и задумалась, вправе ли войти. Прежде это был ее дом, а нынче дом отца с матерью…

Думы прервал зычный голос матушки. Еще с конца улицы углядев, что кто-то топчется у двора, она закричала:

– Чего высматриваешь?! Ну-ка пошла прочь, попрошайка! Самим есть нечего!

Ясно, что после дня в поле и Дола, и Деян гостей у богов не вымаливали. Изможденные да промокшие из-за непрекращающейся мороси, они едва волокли ноги, а дома ждали голодные близнецы, слишком юные пока, чтобы дельно присмотреть за хозяйством. Мал с Удалом, узнав голос матери, выскочили из дому навстречу, но наперво столкнулись с Крапивой. Вот когда Дола не на шутку перепугалась! Мало того что чужой кто-то подле ее детей крутится, так еще и в шляховском платье… Не к добру! Подобрав юбки, женщина ринулась на защиту сыновей. Те же, признав сестру, радостно загалдели, но поди издали разбери, смеются или плачут! Дола припустила к дому и, прежде чем разобрала, что за гость к ней явился, схватила Крапиву за плечо и развернула к себе. А после закричала, отдернула руку и осела там, где стояла.

Пока Крапива взахлеб рассказывала о пережитых невзгодах, отец, нахмурившись, кивал, а мать глядела с лавки волчицей и не произносила ни слова. Только младшие носились вокруг сестры и все норовили заглянуть в рукав, под которым прятался зеленый узор с листьями крапивы.

Когда девка кончила рассказ, Деян вздохнул-всхлипнул, сцепил пальцы в замок, чтобы ненароком не коснуться дочери, и сказал:

– Я ведь видал, как тебя шляхи увозили… Думал… не сберег…