Куда там слова разобрать! Писк и рев стоял такой, что хмурый Рыкун прижал уши и спрятался в будку.

– Крапива! Подруженька! Я уж думала… Милая! Да как же это? Неужто ты проклятье сняла?

Присмотревшись, Ласса разглядела зеленый вьюн на коже подруги. Нынче побледневший, издали кажущийся переплетением вен, он никому не вредил.

– Не сняла, – счастливо вздохнула травознайка. – Лучше!

– Она теперь жжется, только когда сама пожелает, – пояснил Влас.

Вот что значит княжич! Вроде с грязного пола поднялся, а стоял и говорил так, словно его поклоном встретили.

– А с тобой это кто? – спросила Ласса и, опознав, охнула. – Княжич!

– Княжич. А ты на меня с кочергой.

– Смилуйся, господине! Не признала!

Ласса кинулась на колени. Крапива хотела ее удержать, да задумалась: быть может, это ей стоит, как и подруге, выразить княжичу почтение? А потом глянула на Власа, все такого же наглого, самоуверенного и, невзирая на шрам, красивого, и решила, что жирно будет. Влас еще и утвердил ее в решении, заметив:

– Гляди, как надобно с княжичем говорить! А не как ты.

Крапива вздернула нос:

– Вот еще!

И она поспешила поднять подругу. Ласса хотя и сохранила красоту, но за минувшие дни знатно осунулась. Глаза ее запали, веки покраснели и опухли, румянец сменился серыми пятнами усталости на скулах. Непросто было восстанавливать деревню после битвы, и дочь Матки тоже не отсиживалась, пока другие работали.

– Ой, это кто?

Шатай, всеми позабытый, мялся у порога. Шляховский обычай учил гордиться, посещая земли, где проливал кровь, как собственную, так и вражескую. Но отчего-то героем сын Мертвых земель себя не ощущал.

Крапива подалась к нему и за руку втащила в кухню:

– Это Шатай. Он нас из степи вывел. Из плена спас. Он… – Травознайка запнулась. – Он хороший.

Шатай не стал говорить, что ожидал, чтобы его представили иначе. Всего лучше сразу мужем. Или женихом. Он лишь кивнул Лассе, мол, да, хороший. Но цепкая память не подвела девку. Ласса схватилась за щеки:

– Он же шлях!

Еще и Влас подлил масла в огонь:

– И то правда! Вяжи его, бей!

Шатай мигом подобрался. Хотя бы в драке он точно знал, что делать!

– Ну, попробуй, бэй. Кто кого?

– Влас!

– А?

– Прекрати его задирать! И ты, Шатай, не лезь в драку. Знаешь же, что он нарочно.

Мужчины виновато потупились, а Ласса разинула рот. Куда только делась робкая травознайка? Порог Маткиного дома переступила женщина, крутящая мужиками, как ей вздумается! И, вот диво, оба ее слушались. Крапива уперла руки в бедра и добавила:

– За стол сядьте и сидите тихо!

Те подчинились, но задели один другого плечами для острастки. После травознайка повернулась к подруге:

– Где Свея? Надобно весточку Посаднику послать. Жив его сын!

Лишь Шатай заметил, как передернуло княжича при этих словах, но шляху было все едино.

– В поле со всеми… Кто работать может, все пшеницу жнут. Остались только раненые да присмотр за ними, если совсем плохи… – Ласса покосилась на плотно затворенную дверь, за которой прежде была ее опочивальня. – Как вы пришли, я страху натерпелась! Рыкуна вон с привязи спустила, чтоб охранял, а он молчит… Защитить-то, случись лихой человек, некому.

– Кто у тебя там?

Не дожидаясь ответа, лекарка деловито засучила рукава и ополоснула руки в бадье с водой. После приоткрыла дверь светелки. А дальше не успела ничего, ибо княжич заглянул в щель и сорвался с места:

– Дядька! – Чуть не плача, он рухнул подле постели раненого, но даже не поморщился от удара. Схватил морщинистую ладонь, прижал к губам. – Дядька Несмеяныч! Я уж решил, больше на этом свете не свидимся…

Дубрава Несмеяныч, изувеченный самим вождем Иссохшего Дуба, с трудом приподнимал отяжелевшую грудь. В полудреме-полубреду он то бормотал приказы дружинникам, то ругался, то сетовал, что не защитил родную кровь. Заслышав знакомый голос, он словно дышать прекратил. Его ресницы дрогнули, веки с трудом разлепились.

– Влас…

– Я, дядька, я!

– Сынок…

Княжич засмеялся и заплакал одновременно. Уронил голову на грудь Несмеяныча, и одеяло, укрывающее того, мигом намокло. Дубрава закашлялся.

– Лихорадка мучит, – пробормотал он, – видится… всякое. Эй, кто там? Воды…

– Нет, дядька, это я!

Ласса метнулась за чашей, но напоить больного Влас ей не дал, отнял посудину и сам прислонил ее к пересохшим губам.

– Кто лечил его? – тихонько спросила Крапива.

– Я и лечила… Больше ж некому. Что ты мне порассказала про травы, то и в дело пошло, – ответила Ласса.

– Чем?

Подруга загибала пальцы:

– Огнецветом кровь запирала, орясник варила, из крепеца примочки. И чистотел, чтоб раны не загноились.

– И как?

Ласса покачала головой:

– Плохо. Ночами не сплю, слежу. А все одно жизнь из тела утекает.

– Ничего, – хмыкнула Крапива, покосившись на княжича, – и не таких на ноги ставили.

Пока лекарка суетилась, пока перебирала травы, топила печь и мешала варево, пока меняла засохшие повязки на животе воина, а Влас держал дядьку, чтоб не дергался, Ласса кликнула мальчишку с соседнего двора:

– Сбегай до поля, да чтоб мухой! Кликни Матку. Передай, беды нет – радость великая.

Малец понятливо кивнул и был таков. В другое время он затребовал бы за услугу пряник или леденцового петушка, но нынче в деревне вся снедь была на вес золота, и гонец не заикнулся о награде. Метнулся меж тем воистину споро. Да и Свея не заставила себя ждать, бегом примчалась к избе. Запыхавшаяся и взмокшая, она с грохотом распахнула дверь. Нечаянной радости Матка не доверяла: уж больно много бед этим летом свалилось на Тяпенки. Так она и осталась стоять на пороге, разинув рот и выпучив глаза. Кого первым хватать: дочь, травознайку, княжича или шляха, сидящего в ее кухне, как у себя в степи, да еще и нахально уплетающего простоквашу?

– Свежего ветра в твои окна, – растерянно пробормотала Свея, сама не зная, к кому обращается.

Крапива и ее кинулась обнимать. Матку обхватить – что кряжистый дуб: двух человек не хватит, куда там одной травознайке! И ну реветь! Свея поглаживала девку по волосам, ничего не понимая. И тогда вперед вышел Влас и буркнул:

– Уцелеет твоя деревня. Я пред Посадником за Тяпенки вступлюсь.

Матка оцепенела. Под грубой рабочей рубахой налились мышцы, едва не вспарывая швы. Свея, вздрогнув, подцепила подбородок лекарки и пытливо заглянула ей в глаза:

– Сняла, стало быть, проклятье.

– Сняла…

– Обидел кто?

Крапива пожала плечами. Обижали ее в Мертвых землях многие, но теперь не все ли равно?

Тогда Матка отстранилась от нее и молча пошла на княжича. Каждый шаг звучал приближающейся грозой, но Влас был слишком горд, чтобы пасовать пред нею. Крупнее иного мужика, мощная, хмурая, она возвышалась над Власом горою, но тот не оробел. И тогда Свея гаркнула:

– Щенок! – Опосля она размахнулась и залепила такую затрещину, что княжич отлетел к стене. – Вступишься за Тяпенки, значит? А из-за кого беда нагрянула? Кто бой устроил?! Ты, паршивец мелкий! Да я тебя на лоскуты порву и твоему папаше в туеске отправлю!

Шатай допил простоквашу и рукавом вытер белые усы, после чего заключил:

– Мудры люди, которые дали власть жэнщинэ.

Крапива и Ласса с визгом бросились останавливать Матку. Влас же взвился на ноги и ощерился:

– Так-то ты своего княжича приветствуешь?!

Девки повисли на мощных руках Свеи, но та без труда наступала на Власа, волоча их за собой:

– Да какой ты княжич?! Дерьмо на подошве и то лучше тебя!

Княжич процедил:

– Я женщин бью редко. Но ты на бабу похожа меньше, чем корова, и язык тебе не мешало бы укоротить!

И как знать, чем кончилось бы противостояние, но тут подал голос Дубрава Несмеяныч. Тихонько застонав, он приподнялся и позвал:

– Влас…

Тот кинулся к больному, мигом позабыв о Матке:

– Здесь я, дядька!

– Где… Плохо… вижу…