— Не жертва, — сказал он. — Подарок. Жертва — это когда взамен что-то берётся. Я ничего не беру. Я просто — забираю.

— А ты возьми, — сказал я.

— Что?

— Возьми мою память о Tabula Rasa.

Бирюзовый свет в его глазах вспыхнул. Один раз — резко.

— Эхо Памяти, — выдохнул он. Понял.

— Эхо Памяти, — подтвердил я.

И ударил.

Способность активирована: Эхо Памяти.

Источник: Хранитель Знаний, удар первой главы.

Скопирован приём: Tabula Rasa.

Я не делал жеста. Я не произнёс ни слова. Я сделал то же, что он сделал со мной в храме три недели назад — только направил это против него.

Воздух между нами загустел. Бирюзовый свет в его глазах побелел — на долю секунды — потом потускнел, как лампа, в которую перестали поставлять масло. Ноарх не пошевелился. Он только медленно опустил подбородок к груди — как будто его голову вдруг сделали из чугуна, и держать её прямо стало нечем.

Шахматная доска между нами не шелохнулась.

Но фонарь — рядом с доской — дрогнул.

— Tabula Rasa, — прошептал Ноарх. — Я не успел…

— Не успел, — сказал я.

Он медленно поднял на меня глаза. Бирюза в них погасла наполовину. Лицо — стало старше на тысячу лет. Морщины, которых я раньше не замечал, проступили все разом. Седина из тёмно-серой стала белой. Руки — задрожали.

— Ты воспроизвёл, — сказал Ноарх. Голос стал тише, прерывистей. — Через Эхо Памяти. Tabula Rasa, которой я тебя ударил. Использовал воспоминание о собственном унижении — как оружие.

— Да.

— Дункан. — Он покачал головой. — Это — чисто. Это очень чисто. Я бы — оценил. Если бы был в состоянии. Я просто… немного устал. Можно, я посижу.

Он опустился — не упал, сел медленно — обратно на свой стул. Спина согнулась. Плечи — поникли. На столе перед ним лежал лист пергамента с недописанной строкой. Перо лежало в чернильнице.

Я остался сидеть на своём стуле. Не вставал.

Между нами по-прежнему — стояла доска. По-прежнему стояли фигуры. По-прежнему белый ферзь лежал набок, взятый чёрным слоном.

И по-прежнему — рядом с доской — стоял фонарь.

— Можно один вопрос, — сказал Ноарх. Тихо.

— Можно.

— Когда ты решил?

— Что?

— Использовать Tabula Rasa. Прямо сейчас. Не на первой минуте, не на десятой. Сейчас.

— Когда ты процитировал Шелли как Байрона, — ответил я.

— Поясни.

— До этого ты ещё мог быть тем, кого нельзя жалеть. Ноархом, всезнающим, всепомнящим, неуязвимым. После этого ты стал — устающим стариком, который три тысячи лет хочет домой. Я не могу убить устающего старика. Я могу его только — отпустить.

Ноарх закрыл глаза. На секунду.

— Это и есть поцелуй Великого Инквизитора, — сказал он. — Я думал, ты придёшь меня уничтожать. А ты пришёл — отпустить.

— Я пришёл — за душами в фонаре.

Я протянул руку к столу. Взял фонарь. Он был тёплый, как живое существо. Створка с тонкой бронзовой защёлкой. Я провёл по ней пальцем. Защёлка чуть подалась.

— Подожди, — сказал Ноарх.

Я остановился.

— Что?

— Я хочу видеть. — Он медленно открыл глаза. Бирюза стала тоньше — теперь больше серой, чем бирюзовой. — Я три тысячи лет их собирал. Я хочу видеть, как они уходят. Это — справедливо.

Я кивнул.

И — открыл фонарь.

Я не двигался. Только держал створку. Фонарь стоял на доске — между нами, между белыми и чёрными фигурами — и из его маленького корпуса выливалось бирюзовое сияние, в котором сменялись лица.

Каждое — на полсекунды.

Каждое — со своим именем, которое я успевал поймать.

Каждое — отпускалось.

— Дункан, — сказал Ноарх. Голос стал почти шёпотом. — Я записал их всех. Три тысячи лет. Где-то у меня — есть полные биографии каждого. Если тебе нужно — возьми. Книги — твои.

— Я возьму.

— Они в подвале. В библиотеке. Тебе достаточно сказать «открой» — и стеллажи раздвинутся. Я настроил их так, чтобы открыться следующему хозяину.

— Спасибо.

— И ещё, — он сделал паузу. Воздуха в нём было меньше с каждой минутой. — В углу, за дальним стеллажом — мой архив писем. Не отправленных. Триста семьдесят писем. Все — к Алуре. За три тысячи лет — триста семьдесят. По одному в десятилетие. Я писал и не отправлял. Если можно… если можно, передай ей. Хоть одно. Я не выбираю. Любое.

— Все, — сказал я. — Передам все.

Ноарх медленно кивнул.

— Тогда — мне почти всё равно.

Я смотрел, как из фонаря выходят последние души. Бирюзовый свет внутри становился слабее. Тоньше. Через сто пятьдесят душ я перестал считать — просто открывал дорогу.

— Скажи, — попросил Ноарх. — Что ты будешь делать после.

— Сяду на трон.

— А семья?

— Не вернусь.

— Ты согласился?

— Согласился.

— Хорошо, — Ноарх улыбнулся. Тонко, бледно — как улыбается тот, кому больно. — Это — правильное согласие. Несогласие было бы — катастрофой. Я знаю. Я не соглашался долго. До тебя — никто не соглашался.

— До меня — был ты.

— Я согласился по другой причине. Я согласился, чтобы не оставаться без неё. А ты соглашаешься — чтобы спасти всех. Это разные согласия. Твоё — лучше. Моё было — эгоистичным. С эгоизма ничего хорошего не строится. Я это знаю — лучше, чем кто-либо.

Из фонаря вышла последняя душа. Шестнадцатилетний мальчишка с веснушками — настоящий, тот, чьим лицом Ноарх управлял в финале боя. Мальчик посмотрел на меня, поднял руку — неуверенно, по-детски — и тоже ушёл.

Фонарь погас.

В нём осталось — только тёплое стекло. И тонкий, как пыль, остаточный свет, который тоже постепенно вытекал, как вода из трещины.

Я закрыл створку. Аккуратно. Защёлкнул.

И положил фонарь на доску. Между чёрным королём и белым королём, в самый центр.

— Ноарх.

— Да.

Бирюза в его глазах почти исчезла. Теперь это были обычные человеческие глаза. Серые. Усталые. С влагой по краям, которой не было раньше.

— Что с тобой будет?

— Я не знаю, — он покачал головой. — Tabula Rasa, которую ты использовал, — она моя. Я знаю, как она действует на смертного. На себя — никогда не пробовал. Думаю — растворюсь. Постепенно. Может, час. Может, до утра. Время у меня — есть.

— Достаточно, чтобы дописать строчку?

Он посмотрел на пергамент перед собой. На недописанное предложение.

— Достаточно.

— Тогда — допиши. Я подожду.

Ноарх взял перо. Дрожащей рукой обмакнул в чернила. Аккуратно — как учил кого-то когда-то — провёл по бумаге. Не быстро. Каждое движение — отдельно.

Я смотрел.

«…но в конце мой ученик пришёл и научил меня тому, чему я три тысячи лет не мог научиться сам. Имя ему — Дункан Смит. Он был библиотекарем».

Он подписал — не имя, не дату. Просто: «Конец записи».

Положил перо.

— Готово, — сказал он. — Дункан. У тебя есть последний вопрос ко мне?

Я думал.

— Один, — сказал я. — Ты знаешь, что Алура полюбила тебя ещё до того, как мир был.

— Знаю.

— Тогда зачем ты ждал три тысячи лет?

Ноарх закрыл глаза.

— Я знал, — ответил он. — Но думал, она полюбила меня после. Когда я уже был Хранителем. Я думал, что её любовь — это часть моей должности. Что-то, что приложили к креслу. Я только теперь — буквально только что — понял, что нет. Она любила меня — раньше. Как библиотекаря. Как обычного. — Он медленно открыл глаза. — Если бы я знал — я бы вернулся к ней сразу. Не стал бы строить фонарь. Не стал бы — никого собирать. Я три тысячи лет строил то, в чём не было нужды. Это и есть моя главная глупость.

— Хочешь, — сказал я, — я ей это скажу?

— Скажи.

— Слово в слово?

— Слово в слово.

Я кивнул.

Встал.

И — впервые за весь разговор — обошёл стол.

Подошёл к Ноарху. Положил ладонь ему на плечо — тонкое, костлявое, сейчас уже почти прозрачное. Под моей ладонью — кость, кожа, остатки света. Я чувствовал, как он растворяется. Медленно — но необратимо.