Я понял это сразу — по тому, как воздух перестал давить на грудь, как зубы перестали ныть, как нити Мироздания снова стали видны боковым зрением.

Центральный зал башни оказался не залом сражения. Это был кабинет. Огромный — потолок терялся в темноте — но всё равно кабинет. По стенам, от пола и выше, чем мог достать взгляд, тянулись стеллажи с книгами. Десятки тысяч томов, аккуратно расставленных, и от них шёл тихий, едва слышный гул — как от пчелиного улья.

В центре зала стоял стол. Чёрный обсидиановый стол, вырезанный из единой глыбы. На нём — два предмета.

Фонарь. Бирюзовый свет лился из него тихо, ровно, как из настольной лампы. Никаких шести лучей, никакого рёва. Просто фонарь, поставленный на работу.

И шахматная доска.

Резная, из чёрного и белого дерева. Фигуры — расставленные, готовые. Белые — со стороны второго стула. Чёрные — со стороны первого, где сидел человек.

Он не вскинулся, когда я вошёл. Не вскочил, не схватился за фонарь, не сделал ни одного движения, которого ждёшь от существа, к которому идут с мечом. Он поднял глаза от пергамента, на котором что-то писал, аккуратно положил перо в чернильницу, промокнул кончик платком. Только потом посмотрел на меня.

Худой. Лет шестидесяти на вид, в простой серой рясе без капюшона. Седые волосы зачёсаны назад. Лицо — тонкое, утомлённое, с очень мелкими морщинами вокруг глаз — морщинами учёного, не воина. Бирюзовые глаза — того же цвета, что фонарь.

— Дункан Смит, — сказал он. Тихо, без эффекта. — Заходи. Чай я приготовил два часа назад — успел остыть, но если хочешь, налью свежий. И сядь, пожалуйста. Я ждал.

Я не двигался.

— Я не пью с убийцами.

— Я тоже не пил, — спокойно ответил Ноарх. — Триста лет. Потом начал. Помогает. И ты сядь — не за чаем, так за доской. Я расставил.

Я посмотрел на доску.

Белые — мне.

Конечно, мне. Я пришёл, я двигаюсь первым, я начинаю. Ноарх — отвечает.

Я подошёл и сел.

— Сыграешь? — спросил Ноарх.

— А ты не боишься, что я переверну доску?

— Боюсь, — он чуть улыбнулся. Уголки губ еле дрогнули. — Поэтому и предлагаю. Если перевернёшь сейчас, ничего не успеешь узнать. А ты пришёл узнать, Дункан, я вижу. Не убить — узнать. Сначала. Убить — потом, если узнанное не понравится.

Он положил ладонь на чёрного короля. Ласково. Как кладут руку на голову старой собаки.

— Ходи.

Я взялся за пешку. Е2 — Е4.

Доска вздохнула. Я не придумываю — деревянная доска именно вздохнула, как будто давно ждала.

— Помнишь храм, — сказал я. Это был не вопрос.

— Помню, — Ноарх двинул пешку. Е7 — Е5. Зеркало. — Самый чистый удар, который я нанёс за три тысячи лет. Tabula Rasa. Без свидетелей, без эффектов, без боли. Просто — сброс. Ты упал, как падает картонная коробка, из которой вынули содержимое.

— Я думал, что всё кончено.

— Все так думают. Это и есть смысл приёма. — Он чуть склонил голову. — Кстати, ты знаешь, чьё это? Tabula Rasa.

— Локк, — ответил я. — Джон Локк. Идея, что душа человека — чистая доска, на которой пишет опыт. Семнадцатый век. Не твоё. Просто латынь.

Ноарх моргнул.

— Я думал, ты не знаешь.

— Я библиотекарь.

— А я думал, что это моё. — Он почти удивился. По-настоящему. Это была вторая трещина в его маске за две минуты — первая была улыбка. — Видишь, Дункан. Я живу столько, что начал считать заёмное своим. Это плохой знак. Я заметил его лет четыреста назад и не нашёл, как поправить.

Конь. Я двинул коня. G1 — F3.

— Конь, — сказал Ноарх, разглядывая фигуру. — Маленький воин, ходит странно. Прыгает через других. И — обычно — однорукий. У всех коней одна рука: та, что держит копьё. — Он поднял глаза. — Твой Рикон сейчас лежит у тебя в кармане в кристалле.

— Знаю.

— Я могу почувствовать его отсюда. Душа ярко горит. Очень ярко. Так горят те, кто умер, веря, что их вытащат. Жаль было бы не вытащить.

— Я вытащу.

— Знаю. — Он двинул своего коня. — Я не угрожаю, Дункан. Я констатирую. Ты — человек слова. Это редкость. Большинство людей сначала обещают, а потом оказывается, что они обещали не то, что нужно было. Ты обещал — то.

— Потом были волки, — сказал я. — Бандиты. Кабан.

— Знаю, — Ноарх кивнул. — Я наблюдал. Каждую ночь. Каждый бой.

— Зачем?

— Из любопытства. — Он сделал ход. Слон вышел. — Я никогда не видел, как Эмиссар поднимается с первого уровня. Большинство Эмиссаров рождаются уже сильными — Владыки выбирают тех, кто крепок. Ты был — выбран случаем. Алурой. Эксперимент. Я наблюдал — как наблюдают за прорастающим семенем в чашке Петри.

Я тоже сделал ход. Слон. Не симметрично — на другую диагональ. Маленькое отклонение от классики.

— У тебя нет жалости, — сказал я.

— Жалости нет, — согласился он. — У меня нет и злости. И счастья. Ничего, что нужно для эмоций, не осталось. Я пытался хранить — но эмоции не хранятся. Они либо есть сейчас, либо никогда. — Он постучал пальцем по своему виску. — У меня есть память об эмоциях. Но это как иметь карту страны, в которую тебя больше не пускают.

Я посмотрел на него. На его утомлённое лицо. На бирюзу в глазах.

— А раньше, — спросил я. — Когда ты ещё чувствовал. Что ты чувствовал к ней?

Ноарх не сделал вид, что не понял.

— К Алуре, — сказал он.

— К Алуре.

Он долго смотрел на доску. Чёрный конь стоял у самой кромки, ожидая хода. Ноарх ходил им — потом замер, не отпуская.

— Я не помню, — наконец сказал он. — То есть я помню, что любил. Я помню, что мне было — тепло. Я помню её пальцы на моём плече, когда я работал по ночам. Но что значит «тепло»… на ощупь… я не помню. У меня в памяти есть слово. Самого тепла — нет.

— Это и есть твоя Tabula Rasa.

— Что — это?

— То, что ты с собой сделал. Ты три тысячи лет архивировал чужие души, чтобы не разучиться помнить. А разучился — чувствовать. Ты стёр у себя самого то, что не подлежит архивированию.

Ноарх отпустил коня. Поставил его — на ту же клетку, с которой брал. Передумал ходить.

— Это хороший ход, — сказал он. — В разговоре. В шахматах — отказ от хода. Жаль, в жизни нельзя так.

Я заметил это только теперь.

На столе, у его левой руки, кроме чернильницы и пергамента, стояло ещё одно — маленькое, незаметное, что-то вроде наперстка. Бирюзовый блеск изнутри. Соединено с фонарём тончайшей нитью — невидимой, если не приглядеться.

Резервная емкость. Не для атаки — для подпитки самого Ноарха. Я бы не заметил, если бы не прокачанное «Восприятие».

Это было полезно знать.

— Дункан, — Ноарх наконец двинул коня. На другую клетку. — Ты хочешь о ней поговорить?

— О ком?

— О Констанции.

Имя ударило. Не как удар — как пощёчина, которой не ждёшь.

— Откуда ты…

— Я знаю всё, — он не похвастался — он констатировал, утомлённо. — Каждую душу в эпохе. Все воспоминания. Я знаю, что Балгарот забрал у тебя её лицо. Я знаю, что ты помнишь её голос. Помнишь — родинку под левым ухом.

Я молчал.

— Я не злоупотребляю этим, — сказал он. — Просто хочу, чтобы ты понимал — я знаю. У нас не будет тайн. Это плохая основа для шахмат, но хорошая для разговора.

— Хорошо.

Я двинул пешку. Просто пешку. Маленький шаг.

— Тогда вопрос, — сказал я. — Зачем тебе фонарь?

— Я уже отвечал. На него.

— Ты отвечал Алуре. Ты отвечал кому-то в Безвременье. Ты отвечал даже самому себе. Но мне — нет. Я хочу услышать. Прямо.

Ноарх посмотрел на меня. Бирюзовый свет в его глазах усилился — потом снова утих.

— Я хотел построить себе тело, — сказал он. — Не магическое, не божественное. Тело. С эмоциями. С болью. С ощущением тёплого чая на языке. Я три тысячи лет считал — какие души нужны, в каких пропорциях. Воин — за выносливость. Маг — за чувствительность. Ребёнок — за способность удивляться. Старик — за способность прощать. И так далее. Если собрать семь правильных душ, фонарь созреет, и я смогу — родиться. И стать правильным Хранителем Баланса.