Ради этого стоит воевать.

Часам к десяти карнавал изменился.

Сначала я не понял, что именно сдвинулось. Музыка стала другой — барабаны загрохотали тяжелее, ритм замедлился, приобрёл пульсирующую, гипнотическую монотонность. Танцоры перестали кружиться и выстроились в колонну, двигаясь в одном направлении — к центру площади. Факелы, до этого весёлые и яркие, вдруг стали гореть красным.

Нет. Не вдруг. Кто-то поменял факелы. Пока я пил вино и смотрел на танцы, рабочие — или кто они были — заменили обычные факелы на другие, пропитанные чем-то, что давало густое багровое пламя. Площадь утонула в красном свете, и тени людей на стенах — те самые Длинные Тени — стали похожи на пальцы, тянущиеся из-под земли.

— Господин Дункан, — голос Ким прорезался сквозь грохот барабанов. Она стояла рядом, лук в руках. Когда успела надеть? — Что-то не так.

— Знаю, — я поставил кружку и положил руку на Клинок Уробороса.

В центре площади открылся люк. Я не заметил его раньше — он был вмонтирован в камень мостовой, замаскирован под обычную плиту. Из люка поднялась платформа, а на ней — каменный алтарь. Чёрный, гладкий, с вырезанными по бокам рунами.

Толпа расступилась, образовав круг. Музыка перешла в монотонный бой барабанов — бум, бум, бум — как сердцебиение гигантского существа. Из-за алтаря появились фигуры в красных мантиях, с лицами, скрытыми под масками-черепами. Шесть фигур, шесть масок, шесть пар рук, воздетых к небу.

— Что происходит? — Элара прижалась ко мне. Её восторг от танцев испарился — девочка чувствовала то же, что и я.

— Ритуал, — ответила Шафак, подойдя ближе. Она сняла маску совы, и её лицо было бледным. — Жертвоприношение. Я видела такие в княжестве Аберкони — нашего времени. Это… — она запнулась. — Это древний обряд.

Жертвоприношение.

Я огляделся. Горожане вокруг нас не выглядели испуганными. Наоборот — их лица светились предвкушением. Матери поднимали детей на плечи, чтобы те лучше видели. Старики кивали в такт барабанам. Девушки, танцевавшие минуту назад, стояли в первом ряду с горящими глазами.

Это не было неожиданностью для них. Это было традицией.

Фигура в центральной маске-черепе — крупнее остальных, с золотыми полосами на мантии — подняла руку. Барабаны смолкли.

— Дети Ардоса! — голос был глубокий, гулкий, усиленный каким-то акустическим трюком, от которого вибрировали камни под ногами. — Тени удлиняются! Год прошёл, и Великий Жнец ждёт!

Толпа ответила хором — слаженно, привычно, как молитву, повторяемую с детства:

— Тени удлиняются! Жнец ждёт!

— Мы пришли с дарами, как приходили наши отцы, и отцы отцов, и те, кто был до первого камня в стенах Ардоса! Мы пришли накормить Того, Кто Спит Под Холмами, чтобы он спал ещё год и не пожирал наших детей!

— Накормить! Чтобы спал!

Из-за алтаря вывели двоих. Мужчину и женщину. Оба — молодые, крепкие, со связанными руками и спокойными лицами. Не испуганными. Спокойными. Смирившимися.

Они шли к алтарю ровными шагами, не сопротивляясь, не плача. Мужчина даже улыбался — тонкой, кривой улыбкой, в которой было больше усталости, чем страха.

— Нет, — сказала Элара. Тихо, но твёрдо. — Нет, нет, нет.

— Элара, тихо, — я прижал девочку к себе.

— Они их убьют! — голос девочки поднялся на октаву. Кошачьи зрачки расширились до предела. — Дункан, они их убьют!

Ким посмотрела на меня. Рикон посмотрел. Шафак посмотрела. Каждый из них ждал моего решения, и каждый знал, что я скажу, ещё до того, как я открыл рот.

Потому что Дункан Смит — библиотекарь, убийца богов и человек, который прыгнул с пятнадцатиметрового обрыва, чтобы не быть стёртым из реальности, — не способен стоять и смотреть, как двух людей режут на алтаре.

Но.

Прокаченный интеллект — это не только скорость мышления. Это способность видеть картину целиком. А целиком картина выглядела так: мы — пятеро, из которых одна — ребёнок, а трое — воскрешённые с ограниченными характеристиками. Вокруг нас — весь город, несколько тысяч горожан, для которых этот ритуал нормален. И под холмами — «Великий Жнец», существо, которое они кормят раз в год, чтобы оно не пожирало их детей.

Если я остановлю ритуал — я спасу двоих. И обрушу на нас гнев целого города. А возможно — разбужу нечто, что спит под землёй и ждёт свою порцию.

Если я не остановлю — двое людей умрут.

Ким, как обычно, прочитала мои мысли.

— Мы не можем спасти всех, — тихо сказала она. — Не сейчас. Не здесь.

— Я знаю, — ответил я.

Главный жрец поднял кривой церемониальный нож. Клинок был из кости — белой, отполированной, с вырезанными рунами по всей длине. Он поднёс его к горлу мужчины.

Мужчина закрыл глаза. Его губы шевельнулись — молитва? Прощание?

Нож опустился.

Я отвернулся. Не потому что не мог смотреть — я видел смерти тысячами, в масштабах, которые этому городу и не снились. Я отвернулся, потому что этот мужчина заслуживал хотя бы того, чтобы его смерть не была зрелищем для чужака.

Толпа выдохнула — единый, долгий, почти благоговейный выдох. Барабаны ударили снова, и земля под ногами дрогнула. Не от звука. Что-то шевельнулось глубоко под городом, как спящее животное, которое почуяло еду.

— Великий Жнец принял дар! — возгласил жрец. — Он спит! Он будет спать ещё год!

Толпа взревела от восторга. Музыка грянула снова — весёлая, безумная, как будто ничего не произошло. Танцоры закружились. Дети засмеялись. Вино полилось рекой.

Два тела лежали на алтаре, и их кровь стекала по рунам, впитываясь в камень, просачиваясь сквозь мостовую, уходя вниз, к Тому, Кто Спит Под Холмами.

Карнавал продолжался.

Мы вернулись в гостиницу молча. Элара плакала — беззвучно, уткнувшись лицом в мою куртку. Рикон скрипел зубами, сжимая и разжимая кулак. Ким шла рядом, лицо — маска. Шафак молчала, но её пальцы дрожали, и я видел, как она то и дело сжимает их в кулаки, пряча дрожь.

В комнате я уложил Элару на кровать. Девочка свернулась калачиком, прижимая к себе подушку, и через десять минут заснула — тяжёлым, измученным сном ребёнка, увидевшего слишком много.

Я вышел в коридор. Ким, Рикон и Шафак ждали.

— Мы должны были вмешаться, — глухо сказал Рикон. Его единственный кулак был сжат так, что побелели костяшки.

— И что потом? — Шафак скрестила руки. — Убить жрецов? Перерезать стражу? А завтра — что? Этот город существует столетия. Они кормят своего Жнеца раз в год. Если мы прервём ритуал, Жнец проснётся, и погибнут не двое — тысячи.

— Она права, — сказала Ким. Слова дались ей тяжело. — Мы здесь гости. Чужаки в чужом времени. У нас нет права менять их мир.

— У нас есть право решать, что правильно, — Рикон стукнул кулаком по стене. Штукатурка треснула. — Людей зарезали, как скот, а мы стояли и смотрели.

— Мы стояли и выживали, — ответил я тихо. — Потому что если мы погибнем здесь, ввязавшись в чужую войну, — не вернётся никто. Ни Лотфи, ни Марти, ни Кроуфорд. Хранитель Знаний продолжит свою жатву. И жертв будет не двое в год — будет весь мир.

Тишина.

— Но это не значит, что мы забудем, — добавил я. — Когда всё закончится… если всё закончится… мы вернёмся. И разберёмся с Жнецом. Обещаю.

Рикон посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул.

— Я запомню это обещание, босс.

— Я тоже, — сказала Ким.

Шафак ничего не сказала. Просто развернулась и ушла в свою комнату, закрыв дверь.

Я не спал в ту ночь.

Сидел у окна, слушая затихающую музыку карнавала, и смотрел на список имён. Недели гринда.

Но теперь к цифрам добавилось кое-что ещё. Жнец Под Холмами. Существо, которое кормят жертвами. Существо, которое было здесь задолго до Хранителя Знаний, задолго до башни, задолго до всего.

Что если Хранитель Знаний пришёл в это время не просто так? Что если он пришёл именно за Жнецом?

Я вспомнил рисунки на стенах башни. Среди фигур были не только люди и эмиссары. Было существо с четырьмя руками и бычьей головой. Без крестика. Ещё не собранное.