– Может, ты просто мне надоел?

Он поморщился.

– Не изображай стерву.

– С чего ты взял, что я ее изображаю?

– С того, что я знаю тебя.

– Или думаешь, что знаешь.

– Нет, Лена, я знаю тебя, знаю, что ты не бросаешь друзей в беде, и даже согласна выживать в этой развалине, только чтобы Адергайн не добрался до тех, кто тебе дорог. Так что? Ты мне расскажешь, что случилось?

– Я не могу, – покачала головой я, вцепившись в мешок снова.

Как будто он мог мне помочь.

– Нет ничего такого, о чем ты не можешь мне сказать. Я, конечно, могу строить предположения, но мне кажется, дело пойдет быстрее, если мы просто сядем и поговорим.

– Посреди ночи.

– Не я собрался бежать в неизвестность посреди ночи.

– Ты спал! – воскликнула я.

– Я очень чутко сплю, Лена. Особенно с того дня, как ты болеешь.

– И нет ни малейшего шанса, что ты просто отойдешь в сторону и дашь мне пройти?

Люциан покачал головой.

Я махнула рукой и сбросила мешок. Получилось довольно резко, и от этой резкости у меня закружилась голова. Настолько, что я чуть не кувыркнулась следом за мешком такой же бесформенной грудой. Люциан успел меня подхватить и отнес на кровать.

– Иногда мне кажется, что у тебя напрочь отсутствует инстинкт самосохранения.

– Тебе не кажется, – фыркнула я. – Однажды я поехала с подругой на фотосессию в лес, и вот уже там надо было понять, что со мной что‑то не так.

– Я бы посмеялся, но впереди у нас серьезный разговор, – хмыкнул Люциан. – Так что…

– Господи, Люциан, я собиралась рисовать башенки, и меня трясло при виде крови, – сказала я. – Можешь себе представить?

– Башенки?

– Архитектурный университет, – сказала я. – Я поступила в архитектурный перед тем, как оказаться в теле Ленор. Я планировала потусить летом с подругой, а осенью впрячься в учебу, ходить на свиданки с мальчиками, пить кофе на причале в Петергофе, орать на концертах, как кронштадтские чайки, смотреть с Соней сериалы и читать книжки, в которых может быть было бы что‑то подобное тому, что со мной происходит сейчас.

Он внимательно слушал, но я не знала, что еще добавить. Даже родные знакомые с детства названия звучали так, будто я стащила их из прошлой жизни. Выцепила из чужой памяти, примерила на себя, как это синее платье, с которым не хотелось прощаться.

– Я знаю, что сейчас не время ныть, но мне очень захотелось. – Я закусила губу. – Прости.

– Ныть? Лена, у меня есть младшая сестра, которая родилась тэрн‑ари, но постоянно была чем‑то недовольна. Поверь мне, ты даже не представляешь, что значит ныть.

Я потерла глаза. Не потому, что мне захотелось плакать, а потому что вирус или простуда опять вернулись, чтобы показать мне непристойный жест.

– Так, я сейчас сделаю настойку и вернусь, – произнес он.

– Если бы я была на твоем месте, я бы себя уже бросила, – призналась я.

Вот теперь Люциан улыбнулся:

– Как хорошо, что ты не на моем месте.

– Я просила тебя уйти за металлом, потому что я узнала, что Валентайн жив, – сказала я. – Эти сны… это не совсем сны. Сначала я думала именно так, но сегодня вечером, когда ты ушел за рыбой, я поняла, что это реальность. И теперь Валентайн знает, как найти меня. Нас.

– Это что‑то меняет? – Люциан пристально на меня посмотрел.

– Ты меня не расслышал? Я сказала, что Валентайн жив, и что он идет сюда, и хорошо, если один…

– Здесь немагические земли, Лена, здесь мы все равны, – он усмехнулся. – Пусть приходит.

Я покачала головой.

– Ты не можешь говорить это серьезно.

– Могу и говорю. Если проблема только в этом, ты можешь расслабиться. – А вот он, судя по выражению его лица, как раз напрягся. – Проблема же только в этом?

– Это немаловажная проблема, – пробормотала я. – Что, если он приведет сюда велифертов, или…

– Или?

– Или тьму. Я помню, как он прорвался сюда в прошлый раз…

– Если он приведет сюда тьму, я тоже смогу ее использовать, – Люциан пожал плечами, – и я должен вернуть тебе твой же вопрос, Лена. Ты в меня не веришь?

– Я не спрашивала, – буркнула я. – Я утверждала.

– А я спрашиваю. Можешь не отвечать сразу, я все равно пойду делать настойку. Не вставай, пожалуйста, пока я не вернусь. Сращивать кости без магии гораздо сложнее, чем избавиться от соплей.

Я хотела возмутиться, но он уже вышел. И возмущение растаяло без следа, уступая место саднящему чувству, растущему в груди. Потому что у меня в ушах до сих пор звучали его слова.

Проблема же только в этом?

Амильена Эстре  

К счастью, следующие несколько дней были выходными. Не нужно появляться ни в Академии, ни где бы то ни было еще, от Мэллоу, слава Тамее, тоже вызовов не поступало, поэтому можно было лежать в своей комнате, смотреть на знакомый с детства пейзаж за окном и стараться не думать о случившемся. Ни о том, что Берроуз бросил ей в лицо про Ведомство – хотя, конечно, не думать об этом не получалось, ни о его: «Так я и не отношения тебе предлагал».

Почему‑то о втором «не думалось» гораздо больше, чем о первом. Хотя Амильена так и не ответила на его провокацию, и просто сказала привычным металлическим тоном: «Отвези меня домой», хотя он просто отвез, а она прекрасно понимала, что эта история еще не закончена, если не сказать больше, все равно «не думалось» именно о словах: «Так я и не отношения тебе предлагал».

Они постоянно звучали у нее в ушах, как напоминание о собственной глупости. О том, что, в общем‑то, ее глупость может обернуться полным крахом для ее семьи, для нее самой, для всего, что было ей дорого и дорого до сих пор. Но несмотря на это, даже похандрить толком не получалось. То ли потому, что в своей жизни Амильена привыкла не хандрить, а действовать, то ли потому, что она прекрасно понимала: унынием делу не поможешь. Как и не склеишь в очередной раз разбитое сердце.

Да и надо ли?

Иногда ей начинало казаться, что оставить сердце разбитым гораздо выгоднее и проще, чем пытаться его склеить и начать заново. Делая вид, что ничего не произошло, что тебе не больно и никогда не бывает больно.

Просто в последнее время, даже несмотря на давящую на ее плечи тень Мэллоу за спиной она чувствовала себя невероятно, бесконечно счастливой. Как в далекой юности, все чувства обострились настолько, жизнь обрела такие яркие краски, какие, Амильене казалось, она уже никогда не увидит.

И вот, пожалуйста.

Как давно он догадался? Как давно играл с ней?

И, что самое смешное, она сама не играла.

Несмотря на приказы Мэллоу, несмотря на все его угрозы и давление. Это чувство проросло в ней вопреки всему, спонтанно, как в юности, но гораздо более глубоко, как бывает только когда повзрослеешь. Что теперь с этим делать, Амильена не знала. С другой стороны… что можно сделать с чувством? Ничего. Особенно в одиночку.

Амильена повернулась на бок: если бы можно было закутаться в одеяло, как в детстве, скрываясь от всего. От потерь, от проблем, от сложностей… Точнее, закутаться‑то можно было, но вряд ли это поможет, как в детстве, и слезы тоже вряд ли помогут. Только подушку потом сушить придется.

Особняк отца располагался в тихом живописном районе, и из окна ее спальни открывался вид на городское озеро, вдоль которого с другой стороны раскинулся парк, закрывающий дома на противоположном берегу. В детстве она обожала сидеть на окне, часами могла смотреть, как чинно ходят под ручку женщины со своими мужчинами, и тогда Амильена представляла, что когда‑то и она будет так ходить.

Счастье в детстве представляется гораздо более простым и уютным, особенно когда ты еще не понимаешь, что для счастья недостаточно просто ходить под ручку.

Она резко натянула одеяло на голову и отвернулась, оставив за спиной и виды из воспоминаний, и плывущие в настоящем по небу высокие пушистые облака, говорящие о том, что лето вот‑вот закончится, и надо бы успеть им насладиться.