– Хочу тебя раздеть. Хочу, чтобы ты раздел меня. Без магии, – произнесла, глядя ему в глаза.

Крылья его носа дрогнули, на губы легла хищная улыбка.

– Что еще ты хочешь, Лена? – вкрадчиво спросил он, раскатав мое имя на языке так, настолько низким, тяжелым, глубоким голосом, что мне на миг стало нечем дышать.

– «Что еще» оставим на потом, – ответила я и облизнула губы. – А так желаний у меня много, можешь не сомневаться.

Сияющие щели зрачков сузились и снова раскрылись. Затопили своим серебром всю радужку, всю эту непроглядную тьму, особенно когда я потянулась к его жилету. Пуговицы холодили горячие пальцы, по ощущениям я будто коснулась обжигающе‑морозных льдин. С моим жилетом обошлись гораздо менее почтительно: я почти не почувствовала рывка, но пуговицы полетели на пол, звякнули, закружившись.

– Твой гардероб, Лена, заслуживает внимательного пересмотра, – сообщили мне.

– Неужели? – уточнила я, разводя полы его жилета и касаясь ладонями напряженных мышц. Под тонкой тканью рубашки угадывался не просто рельеф, каждое их движение.

– Точно, – ладони Валентайна легли на мою блузку.

Справедливости ради, с высоким, под горло, кружевным воротничком. Нет, я себе не позволяла ничего такого особенного, но мне по привычке было удобнее в брюках. Именно поэтому сегодня я и надела свою обновку, которая здесь считалась моветоном – «мужской» одеждой, допустимой разве что «для простолюдинки с окраины» (с) цитата Клавы, увидевшей меня утром. Брюки, подчеркивающие талию, достаточно свободные и сужающиеся на лодыжках, мне шили на заказ. Чуть ли не по моим чертежам, потому что девочки здесь ходили исключительно в платьях и юбочках, но я была бы не я, если бы не нашла модистку, готовую пожертвовать репутацией за хорошие деньги… то есть магию. Правда, она просила никому не говорить, где я их нашла.

В следующий момент все мысли про модисток, гардеробы и прочее вылетели у меня из головы, потому что Валентайн прошелся пальцами по моей коже в открывшейся ложбинке груди, в отместку я царапнула его кожу, расстегивая рубашку.

– Игр‑раешь, Лена? – выдохнул он.

– Что? – Я невинно приподняла брови. – Нет. О чем ты?

В вырезе рубашки сияли чешуйки. Черные с серебром тонкие пластинки растекались по его телу, делая его каким‑то совсем неземным. И я не выдержала, подалась вперед сокращая расстояние между нашими телами до минимума, прижалась губами к одной из таких еще не набравших силу пластинок на его груди, под которой пылала кожа. На миг, мне показалось, лишив его дара речи и вообще введя в ступор.

Но только на миг.

Потому что уже в следующую секунду его пальцы стянули мои волосы в горсть, заставляя запрокинуть голову, края блузки растеклись по моей коже, открывая тонкое кружево белья. Губы Валентайна накрыли мою грудь, сминая ткань вместе со стянувшейся в горошинку чувствительной вершинкой. Получилось так остро, что я едва удержала стон, глотнув горяче‑холодного воздуха и вытолкнув его из себя.

Рвано.

Попыталась перехватить инициативу, но мне не позволили, единственное, что мне позволили – уцепиться за край стола, когда я оказалась опрокинутой на спину. А второй рукой – за его плечо, раскаленное, позволяя чувствовать перекатывающиеся под кожей стальные мышцы.

Это была последняя осознанная мысль до того, как ладонь Валентайна легла на вторую грудь, и мир, почему‑то подернувшись дымкой бесцветия, отозвался во мне столь острыми чувственными ощущениями, что реальности не осталось. Реальность стала другой, в ней были его ласки – откровенно‑настойчивые, заставляющие меня выгибаться на столе, его рука, по‑прежнему вплетающаяся в мои волосы и не позволяющая мне как следует треснуться о стол, когда я под ним ерзала.

Когда то цеплялась за него, скользя пальцами по сильной груди и животу, то впивалась ногтями в ладони, чтобы не начать кричать. Особенно когда он оставил ставшую невыносимо‑чувствительной грудь в покое и опустился ниже.

Каждое движение пальцев между разведенных бедер отдавалось коротким и ярким импульсом наслаждения в каждую клеточку тела. Я попыталась справиться с этим, закусив губу, но Валентайн тут же накрыл мои губы своими. Хотя, если быть совсем точной, он в них ворвался. Отчаянно, яростно, жестко, и я все‑таки застонала ему в рот. Так откровенно, так бесстыдно… но сил держаться просто больше не было. Особенно когда перед глазами возникла картина, как я, наверное, выгляжу: со стянутыми брюками и бельем, с разметавшимися по столу волосами и абсолютно диким взглядом.

Наверное.

Его так точно был диким, и в ответ на мой стон чешуя на скулах и на груди полыхнула, как отражение силы в зрачках. Я ойкнула, отдернув руку: ставший в миг острым край вонзился в палец, и Валентайн, оторвавшись от моих губ, перехватил его. Втянул в себя раньше, чем я успела сказать: «Ах», порез защипало холодом, а в следующий миг меня уже опять целовали.

Солеными от моей крови губами, что окончательно выбило из меня ощущения реальности и нереальности.

– Хочу тебя, – выдохнула ему в губы. Впиваясь в них зубами в каком‑то совершенно диком порыве, чувствуя металлический привкус. – Хочу тебя, Валентайн, прямо сейчас.

Движение пальцев внизу заставило дернуться – почти на грани, а после он рванул пряжку ремня. Одним рывком прижимаясь бедрами к моим, одним движением делая нас единым целым. Низ живота дернуло острой болью, до вспышки перед глазами, на миг разорвавшей импульсы наслаждения.

Я судорожно выгнулась, понимая, что если остановлюсь сейчас, просто сойду с ума. Какой там остановиться, я хотела его до безумия. До умопомрачения, каждой клеточкой тела, каждой точкой нашего соприкосновения.

– Сильнее, – прошептала, вцепляясь пальцами ему в бедра. – Сильнее, пожалуйста…

И боль сдалась перед нашим единым безумием. В том ритме, когда я уже перестала понимать, где начинаюсь я, где кончается он, и были ли мы когда‑то двумя существами. Я кусалась, царапалась, его поцелуи‑укусы клеймили меня ожогами, а движения рождали болезненно‑сладкое, изматывающее, надрывно‑острое наслаждение, волной идущее по нарастающей.

На пике я вцепилась пальцами в стол, чувствуя, как внутри взрывается яростное, невыносимое удовольствие. Снова и снова, снова и снова, то разгораясь, то угасая, то разгораясь снова со все возрастающей силой. Его удовольствие я тоже почувствовала, на нем мы просто врезались друг в друга губами, и его рычание мне в рот отозвалось эхом той пульсации, что шла снизу.

Перед распахнутыми глазами искрило.

Серебром.

Комната была темной, без красок, вот только что – а потом взорвалась таким буйством цвета, что я едва успела закрыть глаза, чтобы не ослепнуть.

– Лена‑аааа, – выбил он мое имя мне прямо в губы, подхватывая меня под бедра.

Я всхлипнула и обхватила его руками, ощущая себя такой наполненной, такой принадлежащей ему… снова и снова.

В этом кабинете у стены.

В его спальне.

В его ванной.

Я пришла в себя, когда он нес меня на руках ко мне в комнату, а я понимала, что не то что двигаться, не могу даже говорить. Кажется, от рычания сорвала голос или что‑то вроде.

– Опять побежишь по делам? – поинтересовалась ехидно, хотя язык едва ворочался.

Валентайн изумленно вскинул брови. А потом покачал головой:

– Не хочу, – повторил мои же слова. – Не хочу расставаться с тобой даже на минуту, Лена. И я никуда не уйду.

Он завернул нас в одеяло, которое я думала уже не увижу, прижал меня к себе так крепко, словно боялся, что я сбегу. А я… все, на что меня в этот момент хватило – это прижаться к его плечу губами и прошептать:

– Я нашла Соню, Валентайн. Я ее нашла.

Люциан Драгон