– Vrtertrren berr, – произнесла я на древнедраконьем, – dajar hgier otreh kirr[1].

Раскрывая ладони еще сильнее, я позволила им коснуться моей крови и сознания. Тьма задрожала, устремляясь ко мне. Сначала рывками, осторожно притрагиваясь, а после хлынула в самое сердце, заполняя все его уголки. Каждую клеточку моего тела.

– Ты все правильно сделала, Лена, – услышала я краем сознания угасающий шепот, и тем же краем сознания уловила, что мне почему‑то должно быть больно это терять.

Я продолжала читать заклинание, и в кромешной тьме снова полыхнула знакомая золотая магия. Последние слова совпали со рваным вдохом, который сорвался с губ Люциана Драгона, и я поднялась. Меня шатало от бьющейся внутри силы, от магии, стирающей последние отголоски чувств, последние отголоски меня – той, кем я была.

Последние сожаления о той, кто только что был со мной.

Последние чувства о том, как я хотела найти Соню, как я ее нашла, чем все это закончилось.

Все, что связывало нас с Люцианом. От первого поцелуя, первого прикосновения до последнего и нового вздоха.

Макс, Ярд, все самые яркие события моей жизни в Даррании пронеслись перед глазами яркой вспышкой, чтобы оборваться нитями под серебром лезвия тьмы.

Последние мгновения я еще была собой, и я сделала то, что должна.

Разрушив купол, шагнула ко вскинувшему руки Валентайну. Я оказалась быстрее: его щит выдержал мою атаку, но я и не собиралась убивать. Достаточно было того, что Валентайна швырнуло в раскрытый мной портал, который я построила по связи с Адергайном. Да, это было единственное, что я сейчас чувствовала очень отчетливо – и я шагнула в этот портал следом за ним.

Запечатывая пространство за нами и лишь оглянувшись напоследок, чтобы увидеть бегущую к Люциану Женевьев. Закрывшаяся рана пространства стерла последний наш с ним взгляд глаза в глаза.

Реальность Даррании отступила, явив мне Мертвые земли во всей красе. Черный пейзаж, острые каменные иглы замка. Искаженное яростью лицо Валентайна и идущего к нам его отца. Адергайн прошел мимо сына так, будто того не существовало вовсе, остановился рядом со мной.

На его лице не отразилось никаких эмоций, когда он произнес:

– Добро пожаловать в семью, Лена.

[1] Идите сюда. У меня для вас кое‑что есть.

Small talk – короткий бытовой диалог

Лена  

Все великие злодеи оставляют после себя наследие. Руины, пепелища, выжженную тьмой землю. На худой конец, горы пафоса перед тем, как быть поверженными (это если судить по земным фильмам). Адергайн Ниихтарн не оставит после себя ничего. Я знаю это, потому что провела с ним некоторое время и даже в какой‑то степени наслаждалась происходящим.

А впрочем, давайте повеселее: вот уже почти месяц, как я не чувствую в себе тьмы. Темной магии, которая поначалу пугала меня до икоты, потом была наваждением, а после стала моей сутью. Я купалась в ней, я жила ей, я управляла ей… точнее, думала, что управляю, хотя на самом деле это она управляла мной. Даже после перемещения на священные земли каани она не хотела отступать. Здесь бессильна любая, даже самая сильная магия, но она оставалась во мне. Выла, рычала, превращала меня в олицетворение злобы и безумия, способное убивать, невзирая на лица – только чтобы отсюда вырваться. Только чтобы вернуться туда, где я смогу снова ее почувствовать. Снова ей распоряжаться. Или, точнее, где она снова сможет прорываться в мир через меня. Где она снова сотрет меня как данность. Где я снова буду Еленой .

Теперь я ненавижу свое имя, потому что оно напоминает мне о тех днях. О том, кем я была. О том, что я делала. Да, хотелось бы, чтобы вместе с ее голосом во мне затихла и память о днях, проведенных в Мертвых землях, но это, увы, невозможно. Моя память сейчас напоминает иллюстрированную книгу или кино, в котором отчетливо крутятся события последнего года. Иногда они смазываются, иногда становятся четкими, как если бы это происходило минуту назад. Но чаще всего они яркие, как кошмарные сны, проснувшись после которых ты еще долго не можешь прийти в себя, лежишь в холодном поту, убеждая себя и взбесившееся сердце, что все это произошло не на самом деле.

Так вот, в моем случае даже это не работало. Потому что все, что я помнила, на самом деле произошло.

– Слышу хруст, думаю, что такое? А это Элени себя грызет.

Так меня называли в племени каани, «Элени», что значит «возродившаяся из тьмы». Символичненько.

– Это костер, – ответила я и кивнула в сторону пляшущего пламени, которое недавно сама развела. Огонь жадно пожирал сухие ветки, в ночную темноту летели невесомые искры, опаляющие мой бок жаром.

Здесь, в горах, удивительно чистый воздух, но еще здесь прохладно. Даже летом. Особенно ночью. Без костра просто так не посидишь и не позанимаешься самоедством.

Подошедшая ко мне Амани Руан, возглавляющая племя каани вот уже сорок лет – с тех пор, как мать уступила ей место, выглядела точно не на свои семьдесят шесть. От силы на пятьдесят, и то, на те пятьдесят, которые показывали фитнес‑тренеры в качестве рекламы в соцсетях. Ее лица коснулись морщины, но они больше напоминали те, что возникают от южного солнца. Впрочем, в горах солнце не менее беспощадно.

Поджарая, мускулистая, она легко уселась рядом со мной и вытянула вперед ноги. Бронзовая кожа в отблесках пламени казалась не то натянутой тканью, не то металлом. В узких разрезах глаз горела янтарная радужка: от постоянного нахождения рядом с залежами ламаара. Камня, нейтрализующего магию. О нем не знал никто, кроме каани, а если бы знали, это место было бы уничтожено. Такими как Адергайн или Ферган. Или, может быть, ради такого они бы объединились.

– Слышала, ты собралась уходить.

– Да, мне здесь больше нечего делать.

– Я же говорю, ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь.

– Я и так достаточно долго злоупотребляла вашим гостеприимством.

Дело было не только в этом, и мы обе прекрасно это знали.

– И куда ты пойдешь?

Я думала об этом раньше, возможно, слишком часто. Поэтому ответ был быстрым.

– Я рассказывала тебе про разрушенный дом. Помнишь? Судя по местам, которые я изучила, он отсюда недалеко.

– Недалеко – понятие относительное, – прищурилась вождь‑амазонка. Иначе ее называть просто не получалось.

– Дойду. Прогулки здорово прочищают мозги.

Амани прищурилась. У нее тоже было значение имени, даже два: «Верховная», а еще «Мудрая».

– Зря ты его прогнала, – хмыкнула она. – Вдвоем было бы проще.

Я поежилась, вспоминая наш последний с Люцианом разговор. И ответила:

– Не зря.

Соня  

– Иди ко мне, моя принцесса, – произнес Сезар и взял дочь на руки. Малышка агукнула и потянула к нему ручки, ее явно интересовали Сезаровы отросшие пряди, придававшие ему несколько бунтарский вид.

Именно поэтому Соня всегда ходила со стянутыми в пучок волосами, в противном случае пучками эти самые волосы ее покидали: Миранда совершенно не стеснялась в выражении чувств. По сравнению с беременностью роды прошли на удивление легко, да и жизнь на севере повлияла на нее в лучшую сторону. Это было как оставить за спиной тяжелый груз и неприятные воспоминания, все скопом. Когда после жутких событий переезжаешь в другую страну или другой город, хотя бы часть этой тяжести остается там, в прошлом.