Хааргрен не успел увернуться, вытер скулу тыльной стороной ладони и подтащил Тэйрен к кровати. Запечатав ее руки в браслеты, отступил, холодно произнес:

– Побудешь здесь так, пока не остынешь, – и направился к двери, оставляя ее одну, с ноющим от страсти, дрожащим от напряжения, так и не получившим разрядки телом. Полностью обнаженную, с заведенными над головой руками, которые из‑за расположения цепей ни сдвинуть, ни опустить не получится.

Не получится даже прикоснуться к себе! Не получится использовать магию, чтобы освободиться: браслеты были из нивелирского металла, дополненные мощной рунической вязью. Это Тэйрен поняла, запрокинув голову, и зашипела сквозь зубы.

От бессилия.

От отчаяния.

Потому что она не только не помогла сыну, но еще и лишилась свободы. Относительной, но все же свободы.

– Я убью тебя, – процедила она ему в спину. – Я убью сначала тебя, а потом его.

Хааргрен остановился. Обернулся. Посмотрел на нее долгим взглядом сквозь прорези полумаски‑чешуи.

– Возможно, – ответил он безразлично. – Только не ошибись с порядком убийств, Тэйрен.

После чего развернулся и вышел за дверь.

Лена

– Все. Это было последнее, – я вздохнула и сдвинула магический лист в сторону, погасив виритту.

Валентайн, сидевший за столом, перевел на меня взгляд.

– Расстроилась?

– Нет, – соврала я.

Он покачал головой.

– Ну ладно. Немного.

В семейных архивах (документации Эвиль и Симеона Ларо) было много всего, но ничего такого, что могло бы хотя бы навести на мысль, что, откуда и как. Никаких личных заметок, дневников или хотя бы малейшего намека на то, как мы с Ленор можем уживаться в одном теле, почему на ней оказалась сеть Грихмира, и как я, шмякнувшись в ее тело, не выдавила ее сразу, даже если она осталась жива. Либо как она не выдавила меня, как нам вообще удается сосуществовать в одном теле – ведь прошел уже почти год. По словам Валентайна, одна из нас должна была уже взять верх, точнее, должна была взять верх сразу же, а вторая исчезнуть без следа, но я и тут выпендрилась. И – никаких объяснений этому! Честно говоря, я бы тоже не стала хранить такое в семейном архиве, но, просматривая документ за документом, все же надеялась.

Надеялась на то, что вот в следующем обязательно что‑то найду, и, когда не находила, испытывала жуткое, холодящее разочарование. Именно разочарование, потому что по договоренности с Валентайном я снова носила браслеты. Металлические обереги не только справлялись с темной магией, которая во мне росла не по дням, а по часам (Валентайн «проверял» меня каждый день), но и защищали от любой магической атаки.

На таких условиях я снова смогла ходить порталами, а браслеты он создал новые, более тонкие, на которые лично нанес мощную руническая вязь. В общем, пришлось смириться с новыми аксессуарами и подбирать себе образы в соответствии с ними. Но так, по крайней мере, было спокойно и мне, и ему.

Для меня в домашнем кабинете Валентайна появился диван, чтобы я могла работать вместе с ним над поисками по ситуации с Ленор, на котором я сейчас и сидела, поджав ноги.

– Это не последняя наша возможность, Лена, – Валентайн поднялся, подошел ко мне, сел рядом.

– Не последняя? А какая есть еще?

– Еще есть вариант поговорить с Ленор. Через твое подсознание. Возможно, я что‑то почувствую или что‑то уловлю при непосредственном взаимодействии с ней…

– Нет, – поспешно сказала я.

– Нет?

– Не хочу больше чувствовать ее в себе, пока не найду способ, пока точно не буду знать, что это разрешимо. Ты представляешь себе, каково это – знать, что у тебя в теле завелась… – я хотела сказать «паразитка», но вовремя себя одернула. – Другая личность.

– Не представляю и не хочу представлять. Но ваш феномен поистине уникален, – Валентайн коснулся моей щеки, погладил.

– Еще немного – и я решу, что тебе это нравится!

Валентайн хмыкнул.

– Нет, мне это не нравится. Иначе бы я не проводил столько времени, изучая архивную документацию Ларо. Но при всем при этом я не могу не признать, что для науки и для мира в целом вы представляете небывалый исследовательский интерес.

– Да, если бы я жила в своем мире, меня бы уже посадили в лабораторию и изучали.

– Если бы кто‑то узнал об этом в нашем мире, можешь мне поверить, тоже. Хорошо, что об этом знаю только я.

Я мысленно икнула. Потом перевела взгляд на насторожившегося Валентайна, который явно это почувствовал.

– Еще Соня, – сказала я.

– Соня знает? – он прищурился.

– Да! Она моя лучшая подруга, и секретов друг от друга у нас нет. Но можешь не волноваться, она никому не скажет.

Валентайн покачал головой.

– Как была безответственной, так и осталась.

– Что? – вскинулась я, подскакивая.

– Да шучу я, – Валентайн дернул меня назад, и я больно приземлилась попой ему на колени. – Я знаю, что вы лучшие подруги, Лена, и я знаю, что ей можно доверять. Но не всегда можно доверять тем, кто рядом. Возможно, рядом с ней появится тот, кому ей захочется довериться, а этот кто‑то сочтет твой секрет опасным.

– Ты сейчас про Сезара? – теперь прищурилась я.

– Гипотетически – про любого, кто станет ей достаточно близок, чтобы поделиться секретом, важным для тебя.

– Это потому что ты рассказал мне секрет Сезара? О том, что Эвиль работала над разделением его личности?

– Считаешь, не должен был? – он нахмурился.

– Считаю, что я не побежала рассказывать об этом никому. Даже Соне. Не думаю, что она пойдет говорить об этом с кем‑то, кому не будет доверять на сто процентов. Так, как ты доверял мне, когда говорил об этом. Давай пока работать с тем, что есть сейчас, а не с гипотетическими угрозами. – Я положила руки ему на плечи. – И больше не называй меня безответственной. Даже в шутку. Мне это неприятно.

Валентайн закатил глаза, и я стукнула его плечу.

– Не буду, – пообещал он, мягко касаясь губами моих губ.

Я позволила себе поддаться этому поцелую, скользнула в него. Браслеты мягко впились в запястья, когда я коснулась пальцами его шеи в ласкающем жесте. Напоминая о том, что я его. Насколько я его. А он – мой.

– Есть еще один способ, Лена. Способ узнать, что произошло, что сделала Эвиль.

– Какой? – я даже вцепилась пальцами в его плечи от неожиданности.

– Поговорить с твоей матерью напрямую. Во тьме Загранья.

Во тьме Загранья? То есть…

– То есть с ее призраком? – уточнила я. Хотя по коже пробежал холодок даже от самого предположения о том, что можно разговаривать с мертвыми. И вроде я была не робкого десятка, а сама даже изучала возможности вернуть Соню, когда она умерла, но сейчас стало настолько не по себе, насколько вообще возможно.

– Не совсем. Призрак – это неупокоенная душа, которая бродит по миру. С ними, чисто теоретически, общаться довольно‑таки легко.

В этот момент я поняла, что, кажется, не знаю даже половины из того, чем является темная магия. Про призраков у нас разговоры как‑то не заходили, не доводилось.

– Почему ты никогда не говорил мне про призраков?

– Потому что не было необходимости, – Валентайн пожал плечами. – Если тебе интересно, я расскажу, но если кратко: ни один призрак по доброй воле не приблизится к темному, потому что он стремится чувствовать себя живым. Рядом с нами же они явственно ощущают себя мертвыми, теми, кто вот‑вот отправится в Загранье, по собственной воле или по нашей. Поэтому стараются держаться подальше.

Так, ладно. Краткий экскурс в теорию призраков я еще успею себе устроить, сейчас и так голова пухнет от обилия предэкзаменационной информации, Ленор, а теперь вот и еще архивных документов ее родителей.

– Тогда что такое поговорить во тьме Загранья?

– Это обращение к умершему через тело. Восстановление слепка воспоминаний через соединение с остаточной сутью человека, с его личностью, которой он был.