– У тебя уже есть идеи, кто это мог быть?

– Мне нужно проверить одну теорию, но давай пока вернемся к Эвиль и Ленор. Что ты решила?

Как там говорилось про девочку, которая ничего не хочет решать, а хочет платье? Я даже платье уже не хочу! Хочу, чтобы этот бред закончился, но – сюрпри‑и‑и‑и‑из! Он не закончится, потому что мы теперь с Ленор вместе навсегда. На веки вечные. То есть не вечные, разумеется, потому что даже темные относительно смертны, но суть ясна. Ходить нам в одном биоскафандре всю оставшуюся жизнь.

Занавес.

«Можно я скажу?» – подала у меня в голове голос Ленор.

Вот надо было прочесть ту книжку, которую Соня читала про Билли Миллигана. Может, сейчас было бы больше понимания по ситуации.

– Ленор хочет сказать, – сообщила я Валентайну. – Вообще, поскольку все обстоит так, как обстоит, я считаю, что она имеет право голоса на равных со мной. Так что…

– Не вздумай уходить, Лена! – По скулам Валентайна зазмеилось серебро, обрисовывая чешую, и Ленор пискнула:

«Я не собиралась перехватывать управление! Я просто сказать хочу!»

– Говорит, что не претендует на тело. Просто хочет сказать.

«Вообще‑то я претендую. Но пятьдесят на пятьдесят. День ты, день я, если надо будет ради чего‑то поменяться, поменяемся».

График работы сутки через сутки, шизофрения и раздвоение личности включены в соцпакет. Оплата – нулевая, вам еще самим придется доплачивать психологам.

Я едва сдержала смешок, как верный признак надвигающейся истерики.

– Я с ней согласна, – сказала Валентайну. – Пятьдесят на пятьдесят. Мы не имеем права держать ее взаперти. Она…

Я чуть не сказала «тоже здесь живет», но вместо этого добавила:

– Представь, что на ее месте оказалась бы я. Как бы ты хотел, чтобы поступили со мной?

На его скулах чешуи стало больше, а еще заиграли желваки.

– Серьезно, Валентайн. Положение безвыходное. Нам придется смириться…

– Я найду тело.

– Здоровое, молодое тело, из которого «внезапно» уйдет жизнь? – я вздохнула. – Все, что мы можем – это повторить трюк Эвиль, когда у кого‑то родится малыш, нежизнеспособный ребенок. Но прости, это слишком для меня, во‑первых, сама суть. А во‑вторых, с моим взрослым сознанием гулить и сучить ножками – первый шаг к безумию. Так что нет. Никаких больше тел. Хватит с меня.

– И как ты себе это представляешь? – поинтересовался Валентайн, хищно раздувая ноздри. – Сегодня ты, завтра она? Что будет с нашими отношениями? С нашей жизнью? Что будет, когда она тоже влюбится?

Да она уже… Я подавила мысль, закидала ее тухлыми помидорками и отправила подальше на свалку сознания, пока до нее не добрался Валентайн. Через нашу восстанавливающуюся связь.

– Знаешь, я так далеко не загадываю. Но вот у нас есть ситуация, и с ней надо как‑то жить. Во‑первых, надо найти то заклинание, о котором говорила Эвиль. Я не хочу подсматривать за ней и не хочу, чтобы она подсматривала за нами. Важное – то, что нужно помнить, будем записывать либо на виритту, либо в дневник. Чтобы не проколоться, ну, например, если с кем‑то о чем‑то договорились на занятиях и так далее. Во‑вторых, я хочу, чтобы у меня была нормальная жизнь. Насколько это возможно. Поэтому надо просто принять этот факт, и идти дальше.

Я говорила вслух, но на самом деле я говорила с собой. Хотя внутри меня кивала соглашающаяся Ленор, а напротив стоял Валентайн, я уговаривала именно себя. Что все будет хорошо. Что я смогу так жить. Что я смогу с этим справиться. Просыпаться – и не помнить предыдущий день. Не знать, что там начудила эта чудила. Прости, Ленор, но чудила ты достаточно.

«Я, между прочим, тоже за то, чтобы мы жили долго и счастливо», – обиделась та.

«Большой дружной шведской семьей?»

«Давай жить с Люцианом, и никакой шведской семьи не будет!»

Я поперхнулась, закашлялась и мысленно выдала Ленор новую лексику из мира своего временного пребывания.

«Шведская семья – это уже твое присутствие», – подвела итог я.

«Это не шведская семья, это ménage a trois».

«Иди ты в баню со своими идеями», – посоветовала я и «отключилась».

– Лена, я найду способ вас разделить. Просто дай мне время, – судя по относительно спокойному выражению лица, Валентайн наш разговор не слышал. И то ладно.

– Хорошо, – покорно согласилась я.

«А давай я буду заниматься с ним драконьим языком? По своим дням?» – раздалось в голове.

Я ее проигнорировала.

– Хорошо?

– Да. Хорошо. Но сейчас нам надо сделать так, чтобы у нее тоже была возможность жить.

И может быть, она переключится с Люциана на того, кто действительно будет ее ценить и любить.

«Ну ты и стерва», – прозвучало в мыслях.

Так я темная. Мне положено.

– Ты в этом уверена, Лена? – Валентайн внимательно посмотрел на меня. Он так часто называл меня по имени, словно боялся, что я его забуду или забуду, кто я такая. Или решу окончательно сдаться и подарить Ленор тело навсегда.

Ничего подобного.

Я просто знала, что не смогу жить спокойно, пока внутри меня заперта такая же девушка, как я. Которая имеет в точности такое же право на жизнь.

– Уверена. Найдешь способ нас разделить – я буду счастлива. А пока сделаем так.

Он плотно сжал губы, словно собирался возразить, но ничего не сказал. За что я была ему искренне благодарна. Приблизившись к нему, взяла его руки в свои и посмотрела Валентайну в глаза. Так, как не смотрела уже очень давно. В темной глубине вспыхивали и гасли серебряные искры. Я видела в его глазах свое отражение и видела в них его чувства. Те, что были и во мне тоже.

– Да, – ответила я. И в ответ на его немой вопрос добавила: – Да, Валентайн, я согласна, что нам надо все исправить.

– Ты – кто? – переспросила Соня, глядя на меня во все глаза.

– Темная. Половина. – Я подумала и добавила: – Когда‑то целой личности. То есть если бы Эвиль не надумала все это сделать, я была бы как Сезар. Она была бы как Сезар… Но если говорить откровенно, не ее, не меня не было бы, был бы кто‑то другой. Просто по имени Ленор.

Подруге уже разрешили вставать, поэтому сегодня мы встречались в удивительно светлой гостиной. Она была в кремовых и персиковых тонах, на удивление нежная, девичья. Обивка мебели – в цветочках и птичках, и это контрастировало с тем, что я только что о себе узнала так яростно, что временами начиналось казаться: я лишняя в этом царстве кремово‑ягодной ванильки. Хотя по ощущениям, я лишняя везде.

Мать решила, что я причиню очень много проблем и выкинула меня из тела к лозантировой бабушке. Хотя какая она мне мать… моя мама погибла вместе с отцом. Других у меня не было, и не надо. Несмотря на все то, что я только что узнала.

– Это… это… – Соня пыталась подобрать слова, я же пожала плечами.

– Да. Это именно то, что ты подумала, – судя по выражению лица лучшей подруги, подумала она нецензурно.

– И что ты собираешься делать?

Я рассказала.

Глаза у Сони стали еще больше:

– Лена, но это же… ты не должна ей уступать! Это твое тело в точности так же, как и ее! Я не хочу, чтобы она тебя вытесняла!

– Мое. Но и ее тоже. – Я устала спорить на эту тему даже с собой, поэтому сейчас получилось равнодушно.

Потянувшись за ранхом, я отпила терпкий чуть горьковатый напиток с какими‑то местными травами. Элитный, разумеется, какой еще может быть в доме тэрн‑ара и его жены. Соня ко мне не присоединилась, она просто моргала, пытаясь осмыслить сказанное.

– Не думай, что я забыла про маму. Поговорю с Валентайном сегодня, после того, как наведаемся к Максу и заберем то, что поможет нам с Ленор существовать в одном теле, не предаваясь вуайеризму.

Подруга покачала головой:

– Максу ты тоже расскажешь?

Я закрыла лицо ладонями, словно пытаясь спрятаться.

– Нет, – сказала, убрав их, – по крайней мере, не до конца. Мы еще не придумали, как это сделать так… не вываливая правду. Ну то есть про эксперимент Эвиль мы расскажем, про то, что она сделала. А потом, как‑нибудь осторожно, когда будет наилучший момент…