Когда София глубоко вздохнула и открыла глаза, с него, кажется, десятый пот сошел. Она обвела всех собравшихся плывущим, непонимающим взглядом – остатки зелья в ее крови еще продолжали действовать, и Люциан предпочел остановиться. Предпочел и не замечать бы, как Ленор, то есть Лена, бросилась к ней и сжала ее руку:

– Зачем?! Зачем ты это сделала?!

– Я просто хотела, чтобы не было так больно… я просто хотела заснуть.

Люциан повернулся к ним спиной. Было в этом что‑то глубоко личное, настолько, что даже ему смотреть было стремно. А вот всем остальным…

– На выход, – скомандовал он.

Мария сразу развернулась к дверям, целитель тоже, на ходу бормоча Драконову, что дал правильные рекомендации. Иван же посмотрел на него в упор:

– Не забывайте, что вы в моем доме, тэрн‑ар.

– А вы не забывайте, что я тэрн‑ар, и считайте, что это приказ. Можете пожаловаться папочке, он как раз в настроении, а сейчас вышли все.

Драконов сверкнул глазами, но все‑таки вышел, забрав с собой свое превосходительно‑мрачное настроение. Люциан захлопнул за ними дверь, впервые в жизни не имея ни малейшего понятия, куда девать себя. От того, что произошло, от того, что он услышал, увидел, узнал, остатки мира доосыпались к драхам в то место, о котором в приличном обществе говорить не положено. Наверное, он бы так и стоял, уткнувшись взглядом в закрытую дверь, если бы не услышал за спиной:

– Люциан… спасибо.

Заставив себя обернуться, он увидел, что Драконова спит. Теперь уже реально спит, лицо у нее порозовело, губы больше не напоминали лепестки амидастрии, цветка, который называют «туманной грозой» за его свинцово‑серый цвет. Наверное, нужно быть конченым уродом, чтобы смотреть на девушку, которая только что чуть не умерла, на девушку, которая твой лучший друг, и которую изнасиловали, и думать только о другой. О той, которая сейчас кусает губы, глядя на разворошенную постель.

Если бы речь шла о Ленор, он бы сказал, что она сейчас устроит истерику, но речь шла о Лене. Поэтому он понятия не имел, что устроит она.

– Помоги мне здесь все перестелить.

– Что?!

– Это все надо поменять, – Лена посмотрела на него, указав на простыни и одеяло. – Попроси горничных принести свежее белье, а я пока постараюсь все снять так, чтобы ее не разбудить.

– Она теперь до вечера не проснется, – пробормотал Люциан, но за дверь все‑таки вышел. Горничная нашлась очень быстро. Оказывается, Мария «дежурила» под дверью и наверняка подслушивала.

Разумеется, она же и позвала горничных, и в другой момент Люциану бы в голову не пришло перестилать постель кому бы то ни было. Кому бы то ни было, но не Софии Драконовой, когда об этом попросила Ленор… Лена. В удивительно синхронном молчании, а еще удивительно слаженно, они скинули грязное покрывало на пол. Поднять Софию у Лены, разумеется, не получилось, ее поднимал он, пока Лена стягивала простынь со следами того, что произошло. В голове роились тысячи вопросов, но он понимал, что не время и не место их задавать. Равно как понимал, что рядом с ней продолжает сходить с ума.

Буквально. Потому что как еще объяснить, что в таких обстоятельствах он все смотрит, смотрит и смотрит на нее. Как быстро она стягивает наволочки, как надевает новые, и все это так легко, как если бы всю жизнь это делала. Люциан готов был поспорить, что Ленор Ларо даже понятия не имеет, как это делается – даже при учете того, что с опекуном ей несильно повезло.

– Все. Клади ее. Теперь одеяло, – сказала Лена. – Здесь тоже потребуется твоя помощь.

Как вообще можно было их перепутать?

И почему ее аромат стал другим? Настолько ярче. Сильнее. От нее и раньше одуряюще пахло – какими‑то луговыми цветами, свежестью, как на высокогорье, но сейчас просто голова кружилась. Кружилась от того, что она рядом. От этого аромата. Просто рехнуться можно!

– Люциан! – Она щелкнула пальцами у него перед носом. – Ау? Это одеяло тяжелее меня. Поднимешь?

Теперь пальцами щелкнул он, и одеяло взмыло в воздух. Люциан набросил cubrire silencial (Марии придется найти себе другой источник информации) и произнес:

– Что случилось сегодня ночью, Лена?

Лена 

– Что случилось сегодня ночью, Лена? – почему‑то мне показалось, что спрашивает он обо мне. Не о Соне. Но я тут же себя одернула: во‑первых, Люциан всегда так спрашивает и так смотрит. Как будто хочет разложить на ближайшей поверхности на предмет допроса с пристрастием. А во‑вторых, мы здесь точно не про меня.

– Ты уверен, что хочешь это знать? – переспросила я, чтобы взять паузу и выстроить мысли в нужный ряд. Они отказывались выстраиваться, и неудивительно.

– В чем я точно уверен, так это в том, что ты даже не дернулась, когда я назвал тебя Л.Е.Н.А.

Вот теперь мне стало по‑настоящему дико. Это вообще что? Это о чем? Да, это имя вполне можно построить как сокращенное от Ленор, но сейчас Люциан Драгон стоял, скрестив руки на груди, сбоку от парящего одеяла и смотрел так, будто все знал. Когда я говорю все, это значит… Я набрала в грудь побольше воздуха и вздохнула.

– Не понимаю, о чем ты, – запихнув, наконец, нужный конец одеяла в нужный угол пододеяльника, ответила я.

– София‑Соня мне все рассказала.

Здесь мне полагалось эпично упасть в обморок или удивиться, но если уж я не упала в обморок после того, что произошло с Соней, а главное, если она ему доверилась… Но ведь она не знает, понятия не имеет о том, что происходит между нами, что он меня шантажировал.

– Не переживай, – Люциан криво усмехнулся. – Дальше меня это не пойдет.

– С чего ты взял, что я вообще по поводу тебя переживаю?

– Прочитал по глазам.

– Переводчик свой проверь.

Я с такой силой дернула пододеяльник, что он слегка затрещал.

– Это тоже от того, что ты не переживаешь?

– Тамея, Люциан! Ты хоть когда‑нибудь думаешь о чем‑нибудь или о ком‑нибудь кроме себя?! Мою подругу сегодня ночью изнасиловали!

Я решила называть вещи своими словами и больше не заморачиваться. Слишком много заморочек. Слишком много всего. Если Соня ему все рассказала – когда, кстати? – а я еще не сижу в какой‑нибудь темной башне, а у дома Валентайна не толпятся военные во главе с Лэйтором, то все хорошо. Относительно, конечно, потому что то, что случилось с Соней, я все еще не могу переварить, но в остальном хорошо.

Не знаю, что его проняло, то ли «моя подруга», то ли «изнасиловали», но он помрачнел и перестал пялиться на меня, как на сочный персик в пустыне после трех дней голодовки.

– Кто?! – мрачно спросил он. Так мрачно и так жестко, словно готов был прямо сейчас идти убивать. – Это ее новый так называемый жених? Если ее отец это допустил…

– Это Сезар.

Сказать это получилось быстрее и легче, чем я рассчитывала. В груди опять заворочалось нечто темное и злое, но я послала его в баню парочкой глубоких вздохов. Зато Люциан теперь выглядел так, что ему самому вот‑вот понадобится помощь. Растерянность, недоверие, изумление, что‑то еще – все это промелькнуло в его глазах в один миг, сменилось яростью, злостью, холодом.

– Да уж, в прямоте тебе не откажешь, Лена.

– Прости. Не представляла, как по‑другому это сказать.

За что я извиняюсь? По сути же сказала правду, но тошно от этого всего было как никогда.

– Ты знаешь подробности?

– Не знаю, но могу предположить. Судя по тому, что творилось у Сони с ним, их тянуло друг к другу. Потом они решили все это закончить, но притяжение никуда не делось. В Сезаре это кипело с каждым днем все сильнее и трансформировалось в черную страсть.

– Это что еще за дрянь?

– Одно из побочных явлений обладания темной магией. Опускай, – последнее относилось к покрывалу, которое подчиняясь заклинанию Люциана, мягко спикировало на Соню и окутало своим теплом. – Так вот, черная страсть – это когда срывает крышу при виде объекта желания. Настолько, что его чувства, обстоятельства и все остальное становится неважным. Единственное, что становится приоритетным – это желание обладать, сделать своим или своей любой ценой. Вот такая дрянь.