Тем не менее он поднялся и выпрямился, ноздри принца раздувались от ярости, в глазах набирало силу темнеющее от магии раскаленное золото.

– Я…

– Вы уже поговорили сегодня, адептка Ларо, – хмыкнул Валентайн, пригвождая меня взглядом к месту. – А вот ваша соседка Миллиана Экторд вполне может ответить на мой вопрос. Правда?

Я в ужасе взглянула на Люциана: на его пальцах роились золотые искры, а в следующее мгновение золотой шар, напоминающий крохотное солнце, уже полетел в Валентайна. На этот раз аудитория не просто ахнула, она взвыла, как болельщики на стадионе, а «солнце» ударилось о невидимую стену, разошедшуюся трещинами, как старая посуда, и осыпалось бессильными искрами вниз.

– Нет? – как ни в чем не бывало поинтересовался Валентайн. – Тогда вы, Невстариан Экторд.

– Э‑э‑это связано с тем, что она чужда нашему миру? – произнес явно шокированный случившимся Невс. – С тем, что ее можно поймать только в момент проявления.

– Хорошо. Вы меня слушали. Есть еще какие‑нибудь теории? – голосом Валентайна можно было крошить камни и лед, последнее было бы очень в тему, потому что в аудитории резко похолодало. Я не одна это чувствовала, видела, как ежатся девчонки, даже парни застегивали форменные пиджаки.

Но кроме этого происходило кое‑что еще.

Удавка на шее Люциана становилась все плотнее, плотнее, плотнее, сгущаясь, сдавливая его шею как жесткий стремительно уменьшающийся в размерах воротник.

Я буквально чувствовала, как набирает силу эта черная мощь, пропитывая и отравляя собой каждый сантиметр воздуха и пространства. Почему этого никто больше не чувствует?! Почему они все такие спокойные?

Даже сам Люциан?

– Тогда я расскажу сам, – Валентайн снова в упор посмотрел на меня. – Как правильно заметила адептка Ларо, источник темной магии – Смерть. То, что мы не видим и не можем почувствовать до тех пор, пока оно не проявится. Это значит, что темная магия рождается в подпространстве – за той самой гранью, откуда возвращаются немногие. А те, кто вернулся, уже никогда не станут прежними именно потому, что они соприкоснулись с самой ее сутью. Эта суть способна проникать в нас незаметно, способна разорвать изнутри или обратить наши органы в тлен. Когда мы даже об этом не подозреваем. На ровном месте. Или, напротив, создать вокруг нас вакуум, лишенный воздуха. Лишенный жизни. Лишенный всего.

В меня ударило тьмой. Точнее, ударило не в меня, в Люциана, но я почувствовала это настолько остро, как если бы вокруг меня возник купол, мерцающий пепельно‑черными искрами.

Купол!

Мерцающий пепельно‑черными искрами!

Перед глазами вспышкой раскрылось воспоминание, как нас – меня и Соню накрыло этой пугающей дрянью, и такой же дрянью сейчас накрывало Люциана. Но кажется, этого никто кроме меня не видел. Люциан тоже, он просто побелел, вцепившись пальцами в стягивающуюся на его шее удавку, которая зашипела от прикосновения, как змея, и принялась плеваться тленными искрами.

– Хватит! – я сорвалась с места, влетела в контур. С моих пальцев определенно тоже что‑то сорвалось, и я услышала гулкий хлопок, как будто лопнул огромный мыльный пузырь. От него на миг заложило уши, а после я ударилась о горящий непроглядной черной сутью взгляд Валентайна.

– Адепт Драгон. Адептка Ларо. Вас я тоже буду ждать на отработке.

Да жди, жди. Я вылетела из кабинета, если так можно выразиться, вцепившись в Люциана, вглядываясь в его лицо. Пальцы у него были просто ледяные, если не сказать мертвенно‑холодные, губы – белые, а в глазах…

– Люциан, – позвала я. – Люциан, тебе надо к целителю.

Он перевел на меня взгляд. Мамочки, я таким его никогда не видела! С запавшими глазами, обведенными черными кругами.

– Ларо, – прохрипел он. – Помоги мне дойти до своей комнаты. Никто не должен видеть меня таким.

Тяжелы нынче принцы в драконовых королевствах.

Так я думала, пока тащила Люциана буквально на себе до его люксовых апартаментов. Думала именно так еще и потому, что если не буду сейчас акцентироваться на сарказме, просто сойду с ума от ужаса. Пару раз мне казалось, что он реально упадет, но когда я заикалась про целителя, этот королевский баран, то есть дракон, шипел как рассерженный кот:

– Нет, – и продолжал переть вперед на чистом энтузиазме.

И на мне. Немножечко. Самую малость.

К счастью, все когда‑нибудь кончается: не только хорошее, но и дорога по коридорам Академии, которую мы с горем пополам осилили втроем. Я, Люциан и Эвиль, подсказывающая мне, куда завернуть, а куда лучше не сворачивать. Стоило нам оказаться внутри, Люциан отпустил мою руку и плечо, нетвердой походкой дошел до постели и рухнул на нее. Лицом вниз.

Э‑э‑э…

– Люциан, – я приблизилась, перевернула принца на спину – не без усилий.

Грудь тяжело вздымалась, лицо было белым, как снег. Но кажется, он все‑таки спал. Просто спал. Если я правильно помню из того, что читала, у светлых драконов, особенно с королевским наследием, самоисцеление происходит само по себе, и чем глубже сон, тем лучше. Чувствуя странную дрожь во всем теле, я доползла до ближайшего кресла, устроившегося на пару со своим близнецом рядом со столиком, и на манер Люциана рухнула в мягкие объятия светло‑синей обивки со стальными узорами. С высоты своего положения, то есть с портрета на меня взирал Ферган в драконоформе, и я показала ему язык.

– На что уставились, ваше королевское наисветлейшество? – буркнула я и отвернулась.

Что ж, теперь мне представилась возможность рассмотреть комнату принца получше и при дневном свете. Помимо синих и стальных оттенков, здесь присутствовали коричневый и зеленый. Такие истинные мужские цвета, создающие мрачность даже несмотря на солнечный день. Впрочем, гораздо больше мрачности создавал Валентайн Альгор, и сейчас, когда меня уже относительно начало отпускать от напряжения, я понимала, что начинаю звереть.

Нет, не так.

Драконеть, несмотря на полное отсутствие в моей родословной драконов.

Он же убить его мог! Ну если не убить, то покалечить точно.

Самовлюбленный нарциссичный садист без тормозов он, а не архимаг. Права я была, когда говорила, что педагог из него полное днище. Ему не в академиях, а в тюрьме строгого режима надо работать, или в исправительных колониях. От ярости даже начало покалывать кончики пальцев, заодно вернулась та странная энергия, которой я зарядилась во время физподготовки.

И что теперь?

Люциан это просто так оставит? Да разумеется, он оставит. Ему признаться в том, что Альгор чуть его не придушил, как сесть голой задницей на муравейник – гордости больше, чем мозгов! Он скорее позволит Валентайну себя приложить еще раз, чем захочет, чтобы все узнали, насколько тот его приложил. И, могу поклясться своей пятой точкой, Валентайн это прекрасно знал. Поэтому и сделал все это. У меня на глазах!

Так, Лена. Давай, дыши, дыши и не думай о том, как тебе хочется вернуться обратно в аудиторию и сказать Альгору все, что ты о нем думаешь.

Я перевела взгляд на Люциана, и это мне помогло. Дышал он, судя по тому, как ровно поднималась и опускалась грудь, уже не так тяжело, и это меня успокоило. Поднявшись, я приблизилась и попыталась втащить его на кровать, на эту самую кровать не залезая. Куда там! Во сне или в целебной отключке, как будет правильнее, принц потяжелел еще больше, полностью расслабившись. В итоге я плюнула, сбросила туфли и забралась на драконопринцеву постель.

Приподняла его плечи, засунув руки подмышки. Поднапряглась.

Э‑эх, дубинушка, у‑у‑хнем! – заиграла в голове музыка‑воспоминание.

Не знаю насчет дубинушки, а принц «вползал» на кровать крайне медленно и неохотно, по миллиметру. Вместе с принцем задиралось покрывало, на котором он лежал, что существенно осложняло процесс. Когда ноги принца уже почти по колено были на постели, я решилась на последний рывок. Глубоко вздохнув, резко дернула Люциана на подушки, но немного не рассчитала, и упала на них сама.