– Тогда что?

Амира пожевала губы и ответила вместо Женевьев:

– Нам кажется, что Ярд, Амир и Сезар… они… ну… что‑то замышляют. Что‑то опасное. Снова.

Люциан Драгон  

Рассветы в горах и предместьях гор просто невероятные. Они не идут ни в какое сравнение с тем, что можно увидеть в городе или даже на побережье. Хотя побережье Эллейских островов отличается особенной красотой, горы – это нечто невероятное. Сидя на камне, он наблюдал за тем, как над ними раскаляется небо. Сначала становится бледно‑желтым, сдвигая густую синеву ночи наверх, потом ярче, еще ярче, набирая цвет, словно впитывает краски из этих живописных мест.

Немагические земли каани стали для него очередным испытанием: не чувствовать магию было сложно. Особенно сложно было смириться со знанием, которое ему открыли в первый же день, после того, как он рассказал свою историю – чем дольше они находятся здесь, тем больше вероятность того, что он навсегда утратит магию. Но он не ушел. Потому что оставить ее, особенно после всего, что было, Люциан просто не мог. Он хотел быть рядом, когда она придет в себя.

Первое время было очень тяжело: возвращаясь из забытья Лена осыпала его такими оскорблениями и желала столько всего хорошего, что стимула оставаться было все меньше и меньше. Еще меньше его становилось, когда внутри затихали остатки магии, словно шепчущей: «За что ты меня предаешь?» Потом не стало даже их, а каани все‑таки разрешили ему прийти в их селение и пожить там.

– Если хочешь здесь жить, будешь работать наравне со всеми, – сказала Амани, их главная, когда спустя пару недель поняла, что он не уйдет. В то время Люциана пускали в их город только для того, чтобы повидаться с Леной, раз в два дня. И то, под конвоем. Он научился охотиться и готовить на костре, отличать полезные ягоды от ядовитых (однажды он пришел в себя после того, как одна из каани влила ему в рот противоядие). Именно после того случая Амани и пригласила его жить с ними, но поставила такое условие.

И он работал, выполнял большую часть грязной работы «по дому» вместе с остальными мужчинами, тогда как женщины охотились и практиковались в обращении с оружием. Магии здесь не было, поэтому в ходу были луки и стрелы, кинжалы и мечи, выкованные теми же самыми мужчинами, которые спокойно принимали такое положение дел. В этом перевернутом с ног на голову мире Люциан оставался только ради нее. Несмотря ни на что.

Когда становилось совсем тошно, он ночами повторял боевые приемы, которым его обучали на военной кафедре. Бегал. Подтягивался. Отжимался. Такая активность освежала разум и тело ничуть не хуже магической, освобождала от тяжелых мыслей и помогала после очередных проклятий Лены на его голову.

– Так и знала, что ты не уйдешь, – хмыкнула Амани, и он поднялся с камня.

Женщина спускалась к нему по растрескавшейся тропинке: давно не было дождя, и земля подсохла.

– Она собралась уходить?

– Да, и пойдет этой самой дорогой, сразу же после рассвета. Поэтому если не хочешь быть замеченным, прячься, – она протянула ему увесистый мешок. – Здесь еда на несколько дней пути, хлеб и вяленое мясо, фляга с водой, но с водой проблем быть не должно. Тебя научили и как ее искать, и чем заменить.

Это правда. Жизнь здесь его многому научила. Совершенно бесполезным для тэрн‑ара вещам, но очень полезным для того, кто оказывается в глуши на грани выживания. Каани же заставили его постричься: при всей их дикарской натуре они были помешаны на гигиене и чистоте. Купались два раза на дню, мыли свои длинные густые волосы и плели их в косы, а мужчины должны были всегда быть гладко выбритыми и коротко стриженными.

– Спасибо, – произнес он, принимая из ее рук мешок.

– Удачи, – хмыкнула женщина. – Зная Элени… она тебе еще потребуется.

Элени уже лучше чем Елена.

Вслух Люциан этого говорить не стал, тем более что Амани уже приложила ладонь к его лбу – так прощались и благословляли в их племени, а потом зашагала обратно к тропинке, ведущей в горы. В свое время он поразился ловкости и силе этих женщин, которым могли бы позавидовать многие военные драконы. При том, что ни одна из них не была наделена магией, выносливости им было не занимать. Физически крепкие, они могли дать фору любому мужчине в драке или в сражении, а еще знали, как нажатием на определенные точки на теле обезвредить и уложить или убить любого за пару минут. При этом каани так же умело управлялись с любыми видами оружия и в целом были отличными воинами.

Следуя совету одной из них, он скрылся в тени излома одной из гор. Дожидаясь Лену, он много всего передумал. О том, что если бы не сбой в артефакте, настроенном Ярдом, они могли бы быть сейчас в совершенно другом месте. Адергайн вмешался в переход и нарушил схему, но, к счастью, удержать их у него не получилось. А если бы не вмешался…

Он снова и снова прокручивал в голове вариант развития событий, в котором они оказывались там, где должны оказаться. И снова и снова приходил к выходу, что удержать Лену там они бы не смогли. Всех их сил не хватило бы, чтобы сдержать то, что ей управляло. То, что превращало ее в Елену.

Даже немагические земли, вытягивающие из нее эту тьму по капле, не сразу смогли помочь. А по‑другому… по‑другому они бы не справились. Он смотрел за петляющей и теряющейся в долине среди густых трав дорожкой. Невыносимо хотелось спать: здесь в горах такое случалось часто, первое время от местного воздуха кружилась голова, а ноги и руки наливались непривычной тяжестью. Сложно не заснуть, когда нечего делать, а вокруг бесконечная тишина и нетронутая ни магией, ни людьми, природа.

Здесь здорово помогли гарнизонные будни: когда приходилось не спать, оберегая остальных от потенциального нападения, под давлением близости тьмы. Равно как помогли и обострившиеся за время жизни с каани и благодаря обучению на военном факультете инстинкты – Люциан услышал ее шаги раньше, чем Лена появилась в поле его зрения.

Достаточно далеко, и ему надо было, чтобы она ушла еще дальше. Чтобы у него была возможность следовать за ней и оставаться незамеченным.

– Ты должен уйти.

– Кому?

– Мне.

– Тебе я точно ничего не должен, Лена.

Они смотрели друг на друга в упор, стоя так близко, как только возможно. Он чувствовал тепло ее тела сильнее, чем жар костра.

– Хорошо. Тогда уйду я.

– Почему с тобой так сложно?

– А с тобой легко? – хмыкнула она. – Оставайся, тебе понравится. Ты же любишь подчиняться, Люциан.

Он прищурился, а Лена уже развернулась и ушла к остальным. К Амани, к другим женщинам, куда вход ему – как мужчине – совершенно точно был запрещен. На один короткий миг ему показалось, что он действительно готов уйти. Амани обещала дать ему проводников, которые выведут к магическим землям, но… Потом он вспомнил себя. Больнее всего бьют те, кому до одури больно самим.

Поэтому он собрался и ушел, но не от нее, а вниз. В долине было что есть, горные ручьи щедро несли питьевую воду, спать в пещерах и под открытым небом он привык, равно как и охотиться, и добывать себе еду. А через пару дней к нему спустилась Амани, чтобы сказать, что Лена уходит тоже. Он этому абсолютно не удивился, как и тому, что она уходит одна. Разумеется, отказалась от проводника. Потому что Амани наверняка предлагала.

Куда бы она ни шла, он пойдет за ней. Что бы ни случилось, он будет рядом. Однажды Люциан себе в этом поклялся, хотя и не подозревал, что это будет настолько сложно. И в то же время просто, потому что нет ничего более естественного чем следовать за той, кого ты любишь, когда ей нужна помощь. Даже если она сама ни за что в этом не признается.

Лена  

Дорога до «немагического» домика займет неделю‑полторы. Так сказала Амани, когда я подробнее объяснила ей про те места, в которые меня однажды выкинуло вместе с Люцианом. Сам Люциан должен был уже быть на пути к цивилизованному миру, в котором мне больше не было места. Если честно, я не была уверена, что оно вообще где‑то для меня есть. Тете Оле я была нужна как собаке пятая нога, она делала то, что должна, чтобы не чувствовать себя сукой. Попав в Дарранию, я ненадолго поверила в то, что могу начать новую жизнь, но выяснилось, что это тоже была всего лишь иллюзия. В моей жизни было столько надежд и разочарований, что сейчас я хотела только одного: остаться одной там, где я никогда никому больше не причиню боли. И, будем честны, где никто больше не причинит боль мне.