Странное дело, но чем дальше я удалялась от гор каани, тем отчетливее понимала, что это правильно. Потому что рано или поздно я бы привела беду и туда, куда не решались сунуться даже самые сильнейшие маги. По понятной причине. Тем не менее чем дальше я буду от любой цивилизации и ото всех, кто может по моей милости пострадать, тем лучше.

Адергайн будет меня искать, в этом я не сомневалась, но вряд ли он будет делать это в немагических землях. Потому что никто в здравом уме даже представить не может, что кто‑то захочет отказаться от даруемого магией могущества. Особенно от такого, которое жило во мне. Такой как Адергайн этого точно никогда не поймет. Валентайн – да, он мог бы понять и мог бы меня найти, но Валентайна больше нет, а место в моем сердце, которое было занято им, сейчас напоминает те самые Мертвые земли.

Мне бы сейчас к психологу, но в Даррании психологов не было, а если бы и были, любой из них удавился бы на первом же сеансе со мной. Ну или как минимум напился бы, чтобы забыть все то, что я могла ему или ей рассказать. Сейчас мне оставалось только говорить с самой собой, и меня это странным образом успокаивало. Когда я пересказывала все, что со мной произошло, это было как писать дневник и отпускать события, которые перекроили меня из Лены Харитоновой в Ленор, из Ленор обратно в Лену, потому в Елену и, наконец, в Элени.

Элени была квинтэссенцией всех моих ипостасей, собранной воедино. Этакий трансформер, в котором замиксовали свет и тьму, любовь и ненависть, спасение жизни и убийства, радости и слезы, нежность и жестокость. На Земле психиатры боролись бы за то, чтобы изучать мой случай, а может быть, про меня даже сняли бы фильм, что‑то вроде истории Ганнибала Лектора. Или я просто себя переоценила, что тоже вероятно.

– Привет, Ленор, – сказала я, бодро шагая по густой траве: дорог здесь не было, магии, чтобы ее подраздвинуть – тоже. – На чем мы там остановились вчера?

Разумеется, Ленор мне не отвечала, но иногда я отвечала себе за нее.

– А, да. На моменте, когда я впервые проснулась у каани.

Это было самое дикое мое пробуждение. В голове словно плескалась раскаленная лава, невыносимо хотелось пить, а от клубящейся внутри ярости сводило скулы. Я лежала на каких‑то шкурах, в хаанту: так назывались дома‑шатры каани. Они вообще любили двойные гласные, в их языке их было бесчисленное множество.

Надо мной склонялась молоденькая каани, и я рывком вцепилась ей в горло, но магия не отозвалась на призыв. Я чувствовала внутри ее фантомные отголоски и зверела от этого. Девушка захрипела, вцепившись ладонями в мою руку, а потом резко ударила в грудь. Ожегшая меня боль заставила ослабить хватку, а в следующий момент каани уже «плюнула» в меня усыпляющим дротиком из висящей на шее трубочки.

– Мило было, правда? – усмехнулась я, как будто Ленор могла мне ответить. – Тебе бы такое точно не понравилось. Ты у нас неженка.

Которая отдала свою жизнь за Люциана.

Которую убила я.

– Знаешь, мне тебя не хватает, – призналась я, – даже твоего нытья. Когда ты была, я этого не ценила. Сейчас нам с тобой вдвоем было бы веселее.

Хотя если бы она была, с наибольшей вероятностью, я бы сейчас шла в ту же сторону, что и Люциан. Или…

У Ленор все равно не было ни единого шанса выжить в этой схватке. Если бы это не сделала я, ее бы убил Валентайн.

– Ты делала меня лучше, – подвела итог я.

Дневной привал я устроила в лесу: к счастью, здесь было где укрыться от солнца. Жевала вяленое мясо и хлеб, запивала водой из фляги и задумчиво смотрела на уходящую вдаль дорогу. Бескрайнюю и, на первый взгляд, бесконечную. У меня была еда на первые несколько дней пути, дальше надо было охотиться, но охота меня не пугала. За время жизни у каани я научилась стрелять из лука, охотиться с кинжалом, с копьями – на рыбу. Так что за свой желудок (в отличие от рассудка) я не опасалась. Но, если мне и суждено спятить, я сделаю это в гордом одиночестве, и этого никто не увидит. Мне даже удалось немного подремать, и, когда палящее летнее солнце перестало быть таким палящим, я поднялась и пошла дальше.

Ночевала я, натянув гамак между деревьями: этот проклятый гамак занимал большую часть моей ноши и весил больше всего, но благодаря школе жизни в горах я прекрасно понимала, когда на земле лучше не спать. Змеи и хищники с удовольствием доделали бы то, что не доделала тьма, а умирать я пока не хотела.

Несмотря на то, что в гамаке можно было относительно расслабиться, ночью меня словно подбросило от ощущения чьего‑то присутствия. Чьей‑то близости. Я открыла глаза и увидела стоящего внизу Валентайна.

– Наконец‑то, Лена, – произнес он.

То, что это сон, я поняла сразу. В конце концов, это не могло быть ничем иным, кроме сна.

– Ух ты, – сказала я. – Давно не виделись.

– Да. Действительно давно. Спустишься?

– Вот еще, – я посмотрела на него сверху вниз. В конце концов, бредовый сон – еще не повод выпрыгивать из гамака, потом в этом самом сне придется лезть обратно на дерево.

Валентайн усмехнулся. Во сне он был именно таким, каким всегда был в Даррании: длинные темные волосы, глаза, в которых то серебрится набирающая силу темная магия, то отступает. На нем был знакомый до одури черный костюм, черный жилет, и от него веяло знакомой опасностью. Той, что перекрыла мне кислород, когда мы впервые встретились с ним на балу.

– Будем говорить так?

– Не знаю, как насчет тебя, но лично я не собираюсь с тобой говорить.

Он протянул мне руку, и меня снесло с дерева, хотя магии в этих местах не могло быть просто физически. Я оказалась в его объятиях раньше, чем успела вздохнуть, и мое тело отозвалось на это подсознательным ужасом и больным желанием прижаться к нему. Снова почувствовать, что он жив, снова ощутить эту силу и власть, которой надо мной обладал Валентайн Альгор.

– Я всегда говорил, что ты моя, – хрипло произнес он, и его слова зазмеились по моей коже. Они проникали под одежду, впитывались в меня, заставляя дрожать от ярости и от предвкушения.

Да, как я уже говорила, Элени была соткана из противоречий, и одно из них сейчас полыхало ядом в моей крови. Я зажмурилась, стараясь отогнать сновидение, вышвырнуть это наваждение из моего разума, с каждой минутой затягивающего все сильнее. Горячие губы обожгли мою шею, горячие ладони скользнули под тунику.

– Ты – моя, и так будет всегда, – произнес Валентайн.

Я вдавила ладони в его грудь, рывком отталкивая от себя:

– Нет!

И меня вышвырнуло из сна. То ли из‑за духоты ночи, то ли из‑за предстоящего мне одиночества меня накрыло этим кошмаром. В горах, у каани, Валентайн мне не снился, и я испытала позорное желание спрыгнуть с дерева и бежать обратно. Туда, где мое прошлое, будущее и настоящее не имело значения.

– Ты – настоящий воин, Элени, – говорила Амани, – если ты останешься с нами, мы примем тебя как родную. Любая из нас будет защищать тебя, как сестру по крови и племени.

Именно этого я и боялась. Именно поэтому я и ушла.

Сглотнув, повернулась набок и попыталась заснуть, но сон не шел. Напротив, теперь я слышала стрекотание насекомых, шорохи внизу, как если бы их усилили десятикратно. Громко хрустнула ветка, и я подскочила. Пара движений, и я уже на земле, ладонь сжалась на рукоятке кинжала, с которым я не расставалась.

– Эй, – хрипло сказала я.

Зверей здесь было не так много, но некоторые из них – смертельно опасные. Я могла по памяти перечислить их всех, как будто завтра шла на экзамен, но сейчас поблизости не было никого. Только в траве прошуршала змея, где‑то наверху закричала птица.

– Да, Лена, – хрипло сказала я. – Воин из тебя отменный.

«Да я и не претендую», – мысленно ответила сама себе.

И полезла обратно на дерево. К счастью, в этих краях не было тех, кто умеет лазить по деревьям, поэтому я могла спать спокойно. Ну… относительно. А ощущение чужого присутствия меня не покидало исключительно из‑за слишком реалистичного сна, благодаря которому я до сих пор чувствовала прикосновения Валентайна. В простонародье о таком говорят «показалось».