Сезар протянул ей руку, и она совершила самую большую глупость в своей жизни: ее приняла. От простого прикосновения ударило током так, что потемнело в глазах. Или в глазах потемнело лишь от того, что в этой комнате был он? От одного лишь присутствия, от его близости?

Взгляд Сезара и правда был темным. Таким темным, как никогда. Он прошелся по ней, скользя по лицу, по плечам, по груди, животу, ногам. Так откровенно, что Соня даже несмотря на наличие короткой светло‑зеленой пижамки, весьма красивой, почувствовала себя раздетой. А вот надо было надевать сорочку! И халат. И поверх халата еще что‑нибудь.

Соня выдернула пальцы из обжигающей ее ладони и сложила руки на груди.

– Так и будешь молчать?

– Люциан мне все рассказал. – За спиной старшего принца таяли черные крылья, и, засмотревшись на них, Соня сначала упустила смысл сказанных им слов.

Только потом до нее дошло.

– Рассказал – что? – холодея, спросила она.

– Что на тебя напали. Что ты выходишь замуж, София, – последнее он произнес, будто выплюнул, и Соня вскинула брови. Она хотела сказать, что ни за кого не выходит, и что если отцу нравится найденный им кандидат, пусть сам с ним под венец и идет, но в этот момент вспомнила Женевьев. Вспомнила все, что видела, слышала, чувствовала. Поэтому сейчас наклонила голову и поинтересовалась:

– И что?

Взгляд Сезара потемнел еще сильнее. Настолько, что в нем заклубились серебро искр темной магии.

– И что?! Ты его не любишь, София. Он тебе никто!

– Правда?! – искренне изумилась Соня. Хотя скорее искренне разозлилась. – И когда ты настолько хорошо успел меня изучить, Сезар?! Когда выходил в свет со своей Женевьев…

Она прикусила язык. Нельзя этого говорить, нельзя, нельзя!

– Женевьев для меня никто, – произнес Сезар, в одно мгновение сокращая расстояние между ними. Соня даже ойкнуть не успела, когда его пальцы сталью сомкнулись на плечах, а взгляд – глаза в глаза – ударил, как штормовая волна. Сбивая с ног, накрывая, затягивая по острым камням туда, откуда вернуться уже не получится.

В детстве Соню в точности так же сбило с ног на море, она помнила это ощущение, это чувство беспомощности, когда тебя волочет под водой, как какую‑то водоросль, подбрасывая то вверх, то вниз, а ты цепляешься за камни, пальцы соскальзывают, а вода над головой давит, давит, давит и давит, утягивая на глубину. Все дальше от берега. Все дальше от мамы с отцом. От тех, кого ты любишь.

Лена!

Именно мысль о ней помогла вырваться из этого полуоцепенения, и Соня уперлась ладонями ему в грудь.

– Для тебя никто я, Сезар. Ты скоро женишься, поэтому убери руки! – Она вложила всю свою силу в то, чтобы его оттолкнуть, а он этого не ожидал. Возможно, поэтому получилось. – И никогда больше не смей ко мне прикасаться! Мы с тобой не виделись уже очень давно, и я предпочту, чтобы так было и впредь.

Может, она и лгала, в том числе и себе самой, но он действительно женится. Слова о том, что Женевьев для него никто – это просто слова. Они ничего не изменят, чуть больше чем через месяц Сезар станет мужем другой женщины, и сама мысль об этом болью пронзила сердце.

– Уходи, – Соня указала на окно. – Я не знаю, зачем ты вообще пришел, но уходи.

– Нет.

Это было сказано спокойно, ровно, но у нее почему‑то мурашки побежали по коже. Сам по себе этот Сезар, который сейчас стоял рядом с ней в комнате, ничем не напоминал того, кого она знала. От него исходили то жар, то холод – но если жар был скорее ее внутренним ощущением, то холод, растягивающийся вдоль стен щупальцами, точно принадлежал ему. Этот холод давил, распластываясь над ними, вплавлял в пол, и от него сердце словно пропускало удары.

– Нет? – Соня в упор посмотрела на него. – Мне позвать отца?

– Попробуй.

Заклинание, которое их накрыло, явно было каким‑то темным высшего порядка. Потому что на миг Соня перестала слышать даже собственное дыхание, а после Сезар снова шагнул к ней. Рывком притягивая к себе, вжимая ладони в ее плечи.

– Ты не выйдешь за него замуж, – произнес он, и Соня вздрогнула. Если бы могла – дернулась бы назад, таким незнакомым был его голос, а глаза – как провалы в черную бездну. – Ты ни за кого замуж не выйдешь. Ты – моя, София.

– Что… Сезар, отпусти! Ты меня пугаешь! – Соня рванулась, но тщетно.

Он притянул ее к себе с легкостью, как пушинку, вздернул наверх, заставляя привстать на носочки. Его губы коснулись ее виска, и шепот обжег, как могло бы обжечь пламя:

– Ты сводишь меня с ума, София. С самого начала сводишь меня с ума. Ты – мое наваждение. – Его губы скользнули по щеке, вызывая столько противоречия, что Соня на миг испугалась, что ее сердце просто сейчас остановится. – Я столько тебя не видел… так давно об этом мечтал.

Одна ладонь Сезара скользнула в ее волосы, другая легла на талию, вдавливая ее в него. Не оставляя ни малейшего пространства для маневра, распластывая по себе. Голова закружилась, в ушах зашумело, особенно когда их губы соприкоснулись. На миг потерявшись в его объятиях, Соня тут же пришла в себя и забилась, но он держал крепко. Не оставляя ни малейшей возможности вывернуться. Не позволяя даже на миг отстраниться, чтобы вдохнуть.

Его язык ворвался в ее рот столь же бесцеремонно, сколь бесцеремонно он сейчас сжал ее ягодицы. От неожиданности она замерла, а потом с силой впилась зубами в его губы и, когда Сезар на миг отстранился, влепила ему пощечину. Так, что у самой зазвенело в ушах, а ладонь словно укололи тысячи мелких иголок.

– Пусти! – прошипела она. – Да, я выхожу замуж, и если ты сейчас не уйдешь…

– Любишь кусаться, София? Да, я предполагал, что любишь. Маленькая плохая девочка. – Он будто ее не слышал совсем, или слышал только то, что хотел?

Сезар облизнул окровавленные губы, мгновенно подернувшиеся серебром дымки, как льдом. Его взгляд затопила тьма, которую располосовало серебро зрачков, вытянувшихся в вертикаль, и Соню накрыло силой. Страшной, темной, от которой хотелось визжать, но не получалось издать ни звука. Последнее ощущение – словно она стояла перед стеной пламени и крошащегося прямо ей в лицо льда – исчезло, растворившись в этой бесконечной тьме.

Особенно когда Сезар швырнул ее на кровать, лицом прямо в подушку. Она попыталась подняться, но его руки уже скользили по ее телу. Под этим скольжением пижама расползлась клочьями, и Соня осталась полностью обнаженной, полностью обнаженной, распластанной под ним. Горячие губы впились в основание шеи, он оторвался от нее только чтобы произнести:

– Моя София. Только моя. Запомни это!

Один рывок разрушил хрупкую преграду ее тела, и Соня закричала бы, если бы могла. Но не могла, ее заглушала не только мощь заклинания и давящей страшной магии, была еще под лицом подушка.

«Сейчас задохнусь. Я сейчас задохнусь…» – подумала она, и на миг захотелось, чтобы это было действительно так. Потому что рывки внутри нее были звериными, ужасными, злыми, и мир разламывался на части так, как сейчас разламывалась она. Одной частью оставаясь в его руках, в теле, которое сейчас полностью сливалось с его, второй – в сознании, почти теряя его от ужаса.

От того, что это делает Сезар. Мужчина, которого она… любит?! Любила…

Соня позволила себе эту мысль, и мир взорвался рычанием, ударившим прямо ей в спину, силой тьмы, яростью, пустотой, злостью. Она с радостью нырнула во тьму, раскрывшую ей объятия, поэтому уже не слышала яростного: «Моя. Будешь моей всегда!»

Лена 

Проснувшись, я не сразу поняла, почему над уютным теплом надо мной тяжесть. Только открыв глаза, обнаружила острый изгиб накрывающего меня тяжеленного черного крыла. Это крыло было затянуто массивной черной чешуей, края которой посверкивали серебром, и унизано черными шипами, от одной только мысли прикоснуться к которым любому нормальному человеку стало бы дурно. Но я же ненормальная, поэтому осторожно высунула пальцы из‑под одеяла и потрогала.