«Настанет тот день, когда мы будем смотреть отсюда на звезды. Настанет тот день, когда я провожу ее в самую уютную беседку и накину на плечи платок. Настанет тот день, когда София меня простит».

Лена

Не знаю, каким бы было первое утро после свадьбы Сони в моем мире, но в Даррании оно началось с объятий Валентайна. Этот дракон настолько собственнически притянул меня к себе, что вывернуться из его рук не представлялось никакой возможности.

– Ва… – произнесла я, когда первая попытка расцепить его пальцы закончилась только более тесными объятиями. Я не договорила, потому что меня укусили за шею. Чувствительно так укусили, не больно, но до мурашек.

– Ты дракон или вампир? – поинтересовалась я, когда пришла в себя.

– Это тот, кто пьет кровь невинных жертв? – интимно поинтересовался Валентайн. – Помню, ты рассказывала.

– Ай! – я дернулась, когда меня укусили снова. При этом вжимаясь бедрами в мои ягодицы, однозначно демонстрируя, что у драконов, как и у вампиров, как и у прочих представителей мужского пола, утренняя реакция на желанных женщин одинаковая.

Я даже додумать не успела, как меня уже снова присвоили. Одним движением. И это оказалось настолько резко и настолько контрастно, что у меня с губ сорвался совершенно непристойный глубокий стон. Который однозначно понравился Валентайну, потому что на него он отозвался хриплым:

– Уверена, что ты невинная, Лена?

Я бы сказала все, что по этому поводу думаю, но мне было не до того. Тем более что его ладонь уже накрыла мою грудь, лаская и сжимая, и наше утро продолжилось сладкими, томительными движениями. Сбивающимся дыханием, стонами удовольствия и дрожью предвкушения нарастающего наслаждения, раскрывшегося ослепительно‑ярко. Вот именно после этого самого наслаждения, когда Валентайн расслабился, я и сбежала в ванную. Коварно вывернулась из его рук и отправилась по делам насущным и чистить зубы, потому что романтика романтикой, но физиологию и гигиену никто не отменял.

– М‑м‑м… прекрасно выглядишь, – сообщили мне, когда я, завернувшись в халатик, стояла у глубокой раковины с медными ручками и таким же узорчатым красивым краном. Валентайн обнял меня со спины, и я посмотрела на него через зеркало.

– Ты хочешь, чтобы я не смогла ходить? В принципе?

– Я могу носить тебя на руках.

– Заманчиво, но я предпочитаю передвигаться самостоятельно, – я выскользнула из объятий и развернулась к нему лицом. – Представляешь?

– Представляю, что в твоем мире, Лена, совершенно невыносимые женщины.

– Это ты меня назвал невыносимой? – наигранно возмутилась я, упираясь ладонями ему в грудь. Поскольку одеться Валентайн так и не потрудился, это прикосновение грозило мне повторением близости, а еще кожу что‑то царапнуло. – Ой!

Я отняла руку и увидела крохотную пластинку чешуйки, проступившую у него на груди. От нее расходился еще островок чешуи, но он как бы располагался под кожей и был мягким, а эта вот… вылупилась. Валентайн посмотрел поверх моего плеча – сейчас чешуя серебрилась и у него на скулах, и вот такими мягкими островками на ключицах. Его взгляд стал холодным, и я поспешила поинтересоваться:

– Магия становится сильнее?

– Да, – произнес он.

– Это хорошо или плохо?

– Чем сильнее во мне магия, тем сложнее мне будет контролировать ее силу. – Валентайн отпустил меня. – Но я справлюсь.

Меня это определенно радовало. Хотя бы тот факт, что он больше не говорит, что на него может напасть эта черная страсть (хотя судя по Сезару, эта черная страсть – та еще напасть). Что он должен меня уберечь, и поэтому нам не стоит видеться – тоже. Пусть мы с ним все обговорили и обсудили, каждый раз, когда речь заходила о его темной сути, он становился далеким и холодным, и словно отрезал себя от меня и от наших чувств. Я этого совершенно не хотела, поэтому поднялась на носочки, коснулась губами его губ.

– Уступаю ванную тебе. А потом можем наконец поговорить с Ленор. Мы и так слишком долго откладывали.

Сработало: Валентайн перестал смотреть на себя в зеркало, как на врага, и снова посмотрел на меня.

– Точно уступаешь? Или все‑таки останешься? Моя невинная Лена.

Последнее, произнесенное низким драконьим полурыком, прозвучало так, что желание остаться чуть было не пересилило здравый смысл. Правда, потом я вспомнила, что пора бы уже и честь знать: вопросом Ленор однозначно стоит заняться, потому что это как плесень под кафелем. То, что она прикрыта плиткой, еще не значит, что ее нет, и что в следующий момент она не расползется по всему дому. Поэтому я хитро улыбнулась, покачала головой и выскользнула за дверь.

Направляясь к себе в спальню, в ту комнату, с которой начиналось мое пребывание в этом доме, я подхватила виритту, которой придумала имя Лавиль, с тумбочки.

– Не вздумай опять что‑нибудь выкинуть, – предупредила я Ленор, усаживаясь на застеленную кровать. С тех пор, как я перестала пользоваться спальней, комната выглядела как в музее или как в фотостудии: ее содержали в идеальной чистоте, убирались, здесь и правда можно было стилизованные фотосессии устраивать.

Подумав о фотосессиях, я подумала о Соне. Хотела ей написать, но решила что не стоит: уж точно не в первое утро после свадьбы. Насколько я знала, они с Сезаром не собирались в свадебное путешествие: здесь не было таких традиций, а Соня не особо хотела путешествовать. Поэтому напишу позже, а пока займусь тем, а точнее, той, кем давно стоило бы заняться.

Прикрыв глаза, я сосредоточилась на своих внутренних ощущениях, представила комнату Ленор в городском особняке Ларо и почти мгновенно оказалась там. Так легко, будто просто шагнула из этой реальности в свое сознание.

Она сидела на кровати. Сидела и смотрела на меня по‑прежнему с ненавистью, но теперь еще и со страхом. Что‑то внутри тонко кольнуло совестью, но я от нее отмахнулась. Я не просилась в это тело. Я вообще не просилась в этот мир, так что моей вины в том, что она оказалась в этом положении – ноль целых, ноль десятых.

– Готова нормально разговаривать? – поинтересовалась я. – Если ты все слушаешь и слышишь, то ты в курсе, что мы с Валентайном тоже не в восторге ото всей этой ситуации. Он хочет найти выход, но для этого ему надо с тобой поговорить. Почувствовать тебя с помощью магии.

Ленор усмехнулась. Ну как усмехнулась: уголок губ дернулся вверх, потом опустился вниз. К нему присоединился второй.

– Ты называешь меня плесенью, Лена, – сказала она. – Но плесень – это ты. Ты заняла мое тело и отняла мою жизнь, мою…

– С твоим ко мне отношением мы уже разобрались, – перебила я. – С моим к тебе тоже, у нас взаимно заплесневелая недружба. Теперь к делу: ты хочешь решить этот вопрос? Или хочешь продолжать сидеть здесь и смотреть на все, как сторонний наблюдатель?

– Решить вопрос? – Ленор снова зло улыбнулась. – Ну да. Всенепременно. А как ты его решишь? Как его решит он? Ты сама говорила, что нам не хватает одного лишнего тела, чтобы все жили долго и счастливо. Как по мне, это уравнение не решается ни в одну сторону, Лена. Кроме разве что единственного варианта: твой Валентайн не хочет со мной разговаривать. Он хочет выжечь меня из тебя.

– Что? – переспросила я.

– Что? – передразнила Ленор, явно наслаждаясь моей растерянностью. – Ты правда думала, что он со мной разговоры вести собирается? Изучать? Ему проще сразу избавиться от меня, чтобы тебя освободить.

Какой бред!

Я этого не сказала, но поскольку Ленор транслировалось абсолютно все, что я думаю, она усмехнулась.

– Ну да. Чего еще можно ожидать от той, которая отжала мое тело и которой пофиг, что я вижу все, чем вы занимаетесь.

Лексикон Ленор из моих мыслей пополняла с завидной регулярностью, это я уже поняла. А еще поняла, что действительно не думала о том, что она в общем‑то видит каждое наше с Валентайном… в общем, видит все. Нет, я об этом знала, но не думала. До настоящего момента просто этим не заморачивалась. Мне что, правда было все равно? Или… мне и сейчас все равно?