Прерывая мысли, раздался тихий стук в дверь, и горничная сообщила так же негромко:
– К вам посетитель.
– Я же говорила, что никого не принимаю.
– Говорили, и я вас не беспокоила, но он приходил несколько дней подряд, и сказал, что сегодня не уйдет, пока не поговорит с вами. И лучше бы вам к нему выйти. – Горничная слегка побледнела и быстро добавила: – Это он так сказал, я просто передаю его слова.
– Кто? – Амильена резко села на кровати, чувствуя, как сердце ударилось о ребра. С такой силой, что стало нечем дышать.
– Ваш начальник. Ректор Въерд.
Он так представился?
Амильена усмехнулась. Похоже, пришел тот самый час расплаты, о котором она думала. Гораздо меньше, чем о другом, но все‑таки… все‑таки.
– Хорошо, я с ним встречусь. Проводи его в сиреневую гостиную, – попросила она, и горничная с облегчением выпорхнула за дверь.
Да уж, Берроуз умеет быть убедительным.
И, к сожалению, в отличие от горничной ей с облегчением вздохнуть не грозило. Оставалось только надеяться на то, что в нем хватит порядочности не лишать ее семью права на существование. Потому что отец совершенно точно ни в чем не виноват. Но кого это, на самом деле, интересует?
Амильена почувствовала приступ зарождающейся паники, крутящейся в груди смерчем, от которого в руки плеснула дрожь, а в сердце снова стянулся холод. Ей пришло опереться ладонями о туалетный столик.
– Ты справишься, – сказала она своему бледному отражению. – Ты справишься с этим, как справлялась со всем.
Сначала она хотела привести себя в порядок, одеться соответственно… соответственно чему? Во‑первых, на это нужно было время, а во‑вторых, нет ничего страшного в том, чтобы оскорбить Берроуза своим бледным видом. Переживет.
Поэтому она всего лишь расчесала волосы и накинула поверх сорочки алый шелковый халат. Может, это и выглядело провокационно, но ей было плевать. Провоцировать его Амильена точно не собиралась, равно как и наряжаться для него и выглядеть сильной.
Поэтому она сейчас бросила на себя очередной взгляд в зеркало, напоминая себе об уверенности, и выскользнула за дверь.
Сиреневая гостиная была любимой гостиной мамы, и после ее смерти отец заботился о ней, как о драгоценности, как заботился в свое время о матери. Это была память, застывшая во времени, в ней почти ничего не менялось с тех пор, как мамы не стало. Разве что обои сменили, и теперь вместо виньеток, здесь был более современный узор, сиреневый фон, взрезанный полосами серебра.
Здесь редко принимали кого бы то ни было, но слуги следили за гостиной, как за самой обычной комнатой, потому что однажды отец зашел туда и увидел пыль на каминной полке, под маминым портретом. Он кричал так, как, кажется, никогда в жизни, и грозился уволить всех, естественно, что такой опыт никто повторять не хотел, и дворецкий лично проверял ее каждый день.
Амильена назначила встречу именно там, потому что мамина мягкая сила, ее незримое присутствие, всегда придавали ей сил, и именно в сиреневой гостиной мамино присутствие ощущалось особенно ярко.
Когда она вошла, Берроуз стоял с непроницаемым выражением лица перед портретом и рассматривал его. Маме тогда было примерно столько же, сколько ей сейчас, а еще они были очень похожи, поэтому Амильена совершенно не удивилась комментарию:
– Любите увековечивать себя в картинах?
– Это мама, – ответила она и спокойно прошла к дивану. – Она умерла.
Он обернулся, и его ноздри дрогнули. Как раз в тот момент, когда Амильена изящно опустилась между подушек и поправила разошедшиеся полы халата без малейшего жеманства.
– Я не хотел…
– Ой, да бросьте, – она махнула рукой. – Вы пришли сюда, чтобы меня уничтожить, не останавливайтесь на достигнутом. В конце концов, чем еще гордиться мужчине?
– Мы были на ты, – его лицо стало жестким. – Или я ошибаюсь?
– Были, – пожала плечами она. – Но мне проще общаться на вы с тем, кого вы из себя представляете.
– И кого я из себя представляю, позвольте узнать?
Позволить узнать не получилось, потому что открылась дверь: горничная принесла поднос с ранхом и джмергом. Ранх – для нее, Амильена терпеть не могла эту горечь, чем бы она ни была приправлена. А вот Берроуз предпочитал джмерг, за время их знакомства она успела это выучить. Это, и много чего еще.
Пока он буравил ее взглядом, а горничная расставляла все с подноса на столик, Амильена смотрела на мать. Со стороны казалось, что ее жизнь была безоблачной: брак с любимым мужчиной, любимая дочь. Но что там скрывалось за этим фасадом, уже никто не расскажет. Возможно, все действительно было именно так, отец ее безумно любил.
И красивая гостиная, выглядящая так, будто мама только что отсюда вышла – тому подтверждение. Обивка здесь была в сиреневых тонах, все подлокотники, дверные ручки или узоры – в серебро. Мама не любила позолоту. Длинные портьеры тоже были словно сотканы из серебра. Платье, в котором она была на портрете – светло‑сиреневое, на контрасте с огненным цветом ее волос оттеняющее светлую кожу.
Горничная вышла, передышка закончилась.
– Итак? – Амильена посмотрела на него. – Я к вам вышла, надеюсь, это смягчит последствия.
Он поморщился:
– Как еще мне было заставить тебя выйти?
– Я бы вышла в академию через три дня. Или я уже уволена?
– Вы… ты не уволена, – резко произнес он, – но у нас вряд ли получилось бы поговорить начистоту в академии.
Она пожала плечами и взяла чашку, куда горничная уже предусмотрительно налила ранх.
Берроуз приблизился и опустился рядом с ней на диван.
– Прекращай строить из себя жертву, Амильена. Тебе не идет.
– Вам никогда не говорили, что злить женщину с кипятком в руках не стоит? – Она приподняла брови. – Предположим, у меня сейчас случайно дрогнет рука. Да, у нас с вами отличное исцеление, но неприятные моменты вам все равно обеспечены.
– Это угроза?
– Не все же вам мне угрожать.
Он снова поморщился.
– Я вышел из себя. Тогда, на пикнике.
– Правда? Как по мне, вы были вполне в себе.
– Ты хоть что‑то ко мне чувствовала?
Она чуть не выронила чашку, но отразилось это исключительно в том, что та звякнула о блюдце чересчур громко. Амильена вернула ее на столик во избежание, потому что слова про кипяток могли стать пророческими.
– Что? – переспросила она, и ей захотелось прочистить горло, потому что голос сел.
– Вот и я спрашиваю – что? – Он смотрел на нее в упор. – Или это все с самого начала и до конца было игрой для Ведомства?
Амильена плотно сжала губы. Внезапно мысль окатить его кипятком оказалась не такой уж и… бесчеловечной, если можно так выразиться. Может, у него хотя бы так включится что‑то похожее на сострадание?
– Это не было игрой, – ответила она, накидывая Cubrire Silencial. В доме, где обитает Лика, говорить откровенно о чем бы то ни было было опасно. – Но теперь это уже не имеет значения.
Почему‑то находиться рядом с ним стало совершенно невыносимо, и она вскочила. Зачем только магию использовала? Проще было сказать – да, ты мне не нужен, уходи. Но сейчас в ней смешалось столько самых разных чувств, что справиться с ними просто не получалось. По крайней мере, в одиночку.
– Тогда какого драха ты меня остановила? – чуть ли не зарычал он, поднимаясь и возвышаясь над ней.
Она моргнула.
– Ты о чем?
– О сексе, Амильена!
Не брать кипяток. Не использовать магию. И бить его тоже не стоит, ты выше этого.
– Может, потому что ты мне не собирался предлагать отношения⁈ – выдохнула она, глядя ему в глаза. – Или потому, что мне стало страшно? Или мне просто нужно было время, чтобы подумать⁈ Идиот!
Она бросилась к двери, но выбежать за нее не успела: Берроуз догнал ее в какие‑то три звериных прыжка. Догнал, и, развернув к стене, пришпилив к ней своим телом, впился поцелуем в ее губы.
И это был совершенно не такой поцелуй, как тогда, на пикнике. Тот оставлял ей право выбора или иллюзию свободы, этот – собственнический, властный, присваивающий, говорил о том, что пути назад нет. Но, несмотря на все, отступать Амильене и не хотелось. Почему‑то это, взрослое чувство, и ощущалось иначе.
