– Странно, что именно ты этого не понимаешь.

– Эй, – Соня шагнула к Сайтанхорду. – Оставь ее в покое!

Она обняла Женевьев раньше, чем та успела отпрянуть.

– Мы сейчас все немного на взводе, – раздался из‑за спины голос Сезара. – Но срываться друг на друге – самое последнее, что мы должны делать. Мы должны держаться вместе, особенно сейчас. Даже когда остаемся порознь. Даже если мы в чем‑то не совпадаем, у нас одна цель. И один враг.

Эта простая поддержка – хотя Соня его о ней не просила, отозвалась в сердце теплом. Она почувствовала, как ладонь Женевьев, которой та накрыла ее руки, сжалась, и, напоследок сдавив ее плечи в ободряющем жесте, Соня отступила.

Она прощалась со всеми, как будто навсегда. Хотя им предстояла еще одна встреча до того, как всю Дарранию закрутит смерч переворота. Только оставшись наедине с Сезаром, Соня выдохнула и прижалась к нему всем телом. Ей просто физически необходимо было чувствовать его силу. Его уверенность. Чувствовать его.

– Я могу спрятать тебя. И Миранду, – сказал он, истолковав это по‑своему. – Там, где он никогда до тебя не доберется, даже в случае провала…

Соня приложила палец к его губам.

– Во‑первых, я тебя не оставлю. А во‑вторых, никакого провала не будет.

– Мне бы твою уверенность.

– У тебя есть моя уверенность. У тебя есть все, что есть у меня. Я твоя жена, Сезар, я твоя.

Он на мгновение замер так, как стоял, а потом притянул ее к себе с такой силой, что стало сложно дышать.

– Но если ты меня раздавишь, будешь выкручиваться сам, – пискнула она.

Сезар разжал губы и посмотрел ей в глаза.

– Я люблю тебя, Софья Драгунова.

Он впервые назвал ее так, по имени, которое казалось давно забытым. И, возможно, именно поэтому достал до самого сердца.

– А я люблю тебя, – сказала она. – Мы справимся. У нас нет ни малейшего шанса не справиться. Веришь?

– Тебе – да.

Сезар запустил пальцы в ее волосы, целуя в губы, и весь мир отодвинулся на второй план, забирая с собой проблемы, опасность и предстоящее. Сосредоточившись только на них двоих.

Лена  

Времени у меня оставалось все меньше, а как прогнать Люциана я не придумала. Если вспомнить, как Валентайн открыл портал на границе магических и антимагических земель в прошлый раз… да даже не на границе, он открыл их прямо в антимагические земли, даже не обладая силой отца. Как ему удалось вообще выжить, как ему удалось убедить Адергайна на такое сотрудничество, я могла только догадываться. Возможно, дело было в том, что у Валентайна был опыт меня и Ленор. Возможно, Адергайну нужна была я, и он понял, что найти меня быстрее всех сможет только Валентайн. Как бы там ни было, это были и оставались исключительно мои догадки. Эти догадки никак не могли помочь отправить Люциана куда подальше, чтобы избежать их встречи. Говорить о том, почему я хочу его отправить или почему хочу побыстрее пуститься в путь… ну, это было бессмысленно, если не сказать глупо. Если Люциан узнает о Валентайне, он меня не оставит тем более, а их встречи я допустить не могла. Поэтому я решила уйти сегодня ночью. Одна.

Но мне нужны были припасы, хотя бы какие‑то. Потому что я все еще была слаба, а охотиться в таком состоянии – ну, такое себе. На ягодах после болезни долго не протянешь, мне потребуются силы, и что делать с этим, я представляла смутно. Наверное, раньше я бы о таком не задумалась в принципе, но когда пожила здесь, где еда берется не из супермаркетов и даже не как в Хэвенсграде в Даррании, когда ее привозят с рынков и готовят слуги, или когда ты питаешься в столовой академии, это стало неотъемлемой частью моего быта и выживания.

Поэтому я злилась на Люциана за то, что не хотел меня слушать и уйти раньше. Не захотел отправиться за металлом, оставив меня здесь одну.

И на себя – за то, что заболела так не вовремя. Но, чем дольше я об этом думала, тем отчетливее понимала, что надо рискнуть. По сути, если бы Люциан ушел к каани и дальше, я бы здесь в точности так же осталась одна, мне самой приходилось бы готовить, добывать еду. С той лишь небольшой разницей, что у меня была бы крыша над головой, но это такая малость. Дождей здесь не то чтобы много, да и в целом погода пока стоит хорошая.

Доберусь. Справлюсь как‑нибудь. Если уж я выжила в подземельях Адергайна… Мне просто надо уйти, и чтобы Люциан ушел тоже. Он пойдет меня искать, а я постараюсь спать без сновидений, сварю на костре снотворную настойку из трав для глубокого сна, чтобы не позволить Валентайну снова меня найти. Чтобы не позволить нашей встрече состояться вновь.

Я сама с трудом отдавала себе отчет в том, что испытала, когда узнала, что он жив. И нет, это не был Адергайн, хотя поначалу можно было подумать именно так. Несмотря на то, что он получил тело сына, он двигался и говорил иначе, у него были другие жесты, другая манера общения, другое все.

Чувства, накатившие на меня при осознании этого, тоже не добавляли уверенности. Я смирилась с мыслью что он погиб.

Как оказалось, я почти  смирилась с мыслью, что он погиб. Этого «почти» оказалось недостаточно для того, чтобы… чтобы – что? Я и сама не могла понять. Смерть Валентайна стала последней каплей, превратившей меня в Елену, а в нашем прошлом осталось столько всего, что чувства буквально раздирали меня на части. Уничтожали. Страшили. И я не знала, чего я боюсь больше: того, что при встрече не почувствую ничего, кроме ненависти и страха, или же того, что почувствую.

Поэтому, когда Люциан заснул (я убедилась в этом, выглянув с лестницы вниз), я пошла собираться. Осторожно, чтобы не шуметь, собирала в свой мешок все только самое необходимое. Синее платье придется оставить здесь, и, хотя вот это совершенно точно было глупо, я испытывала по этому поводу искреннее женское сожаление. Я не знала, кому оно принадлежало, но когда я его примеряла, я словно переносилась в те самые времена, когда в моей жизни все было гораздо, гораздо проще.

– Мне будет тебя не хватать, – сказала я платью, и с губ сорвался смешок: дожили. Я уже с платьями разговариваю.

Хотя если я по кому‑то и буду скучать, то это по Люциану. По нашему с ним непростому быту здесь. Дурацкая фраза «с милым Рай и в шалаше» заиграла новыми красками, особенно учитывая, что изначально этот дом был хуже, чем шалаш. Но мне понравилось приводить его в порядок вдвоем. Кое‑как обживаться.

Да, здесь было много неудобств. Я бы сказала, здесь дофига неудобств, в том числе, что нельзя заказать доставку и поставить просто вариться готовые пельмени на плиту. При мысли об этом я фыркнула, а потом – снова, когда подумала, что мой ляп про брак был очень даже в тему. Вот сейчас, например, когда мы поругались, Люциан спит внизу в кресле, сунув под голову найденную нами еще в первые дни здесь подушку, которую мы с неделю отчищали и отстирывали от пыли, а потом еще пару дней сушили на солнце.

Мне определенно будет этого всего не хватать.

Вздохнув, я закинула мешок на плечо, открыла дверь и столкнулась лицом к лицу с Люцианом.

– И куда ты сейчас собралась, Лена? – поинтересовался он, глядя на меня в упор.

– Погулять в лес, – буркнула я.

– Спорим, если я загляну в твой мешок, я найду там набор желающего выжить в крайне суровых обстоятельствах? Или, если говорить точнее, набор абсолютно упертой девицы, которая ничего не хочет слушать, и хочет, чтобы с ней что‑то случилось по дороге туда, куда бы она там ни собралась?

– Спасибо за веру в меня! – рявкнула я, поудобнее перехватывая лямки мешка, приделанные для удобства. По большому счету, это мог бы быть рюкзак, если бы не простой материал «дерюга классик» и не форма, а точнее, ее отсутствие, не позволяющие его повысить до этого звания.

– Я думал, мы все с тобой обсудили. – Он сложил руки на груди. – Ты только что переболела, я не мог тебе помочь магией, и, соответственно, сейчас ты чувствуешь себя слабой. Но все равно хочешь уйти. Что такого должно было произойти, чтобы ты захотела вот так уйти, Лена? После всего?